Ян Костргун – Доброе слово (страница 33)

На дворе было темно, хоть глаз выколи. На липучке дохли мухи. Старик на веранде пил воду из ковшика. Я подошел к нему.

— Я лягу здесь, чтобы услышать, как придет Штепка…

— Возьми вино. Время пройдет быстрее. Я принес вина на троих, а пока что пьешь ты один.

Он взялся за ручку наружной двери, потушил свет и подошел ко мне пожелать доброй ночи.

— Не бей ее, — произнес он тихо. — Добро обернется добром.

Лавка была твердая и короткая, но зато достаточно широкая. Несколько раз мы со Штепкой уже лежали на ней, но только держались за руки. Ноги у меня на лавке не поместились. Я закрыл глаза и снова принялся думать о нас со Штепкой. Бутыль с вином я поставил на пол так, чтобы легко дотянуться. Через окно с поля проникал холодный воздух. На дворе стоял сентябрь, ярко-пестрый сентябрь со сборами перелетных птиц, и ночью уже чувствовалось присутствие осени. Где сейчас Штепка? Мне было хорошо слышно, как мухи, прилипшие вчера к липучке на веранде, — отсюда было ближе всего к улице, — бешено шелестели крылышками. И этот шум мешал мне заснуть. Мухам, не клюнувшим на приманку, летавшим на свободе, тем было славно. А потом мне пришло в голову другое. Вместо крылышек мух я вдруг увидел на тихом пруду за сахарным заводом вскинутые руки утопающих, они отчаянно стараются удержаться на поверхности. Я поднес к губам бутыль, которую мне оставил старик. Бутыль стояла у меня на груди, я, крепко обхватив ее, наклонял до тех пор, пока не почувствовал во рту вкус вина, Я уже не спрашиваю, где Штепка. Она тихо идет по дорожке, к ее подошвам прилипли сливы, которые дедушка не успел отшвырнуть в траву. До утра еще далеко, а Штепка уже здесь Я рад. Она тихо, на цыпочках приближается ко мне.

Время танцев прошло. После бурного лета природа утихла, приникла к земле, дороги побелели. Пруд замерз, и пока я не затопил печурку в домике на пляже, изо рта у нас валил пар. Я был здесь впервые. В начале зимы расстояния как бы сократились. Сахарный завод и черные с белым кучи грязи. Келчаны, мой новый дом, сараи, поле, слегка припорошенное снегом, голые виноградники с торчащими подпорками (ветер сметал с них снег), замерзший пруд, липучка с угасающими мухами — все казалось более близким. Это относилось и к нам. Штепка тоже стала мне ближе. И вино, которое я пил для храбрости, зимой на вкус сделалось не такое, как летом. В лесу рубили новогодние елочки и возили их в Кийов и дальше в Брно.

После Зденека в домике на пляже осталась лишь пара ненужных вещичек: старые рваные кроссовки, закопченный котелок, темные очки без одного стекла и майка, в которой он, изо дня в день сидя на складном стульчике, с легкой задумчивостью следил за поверхностью пруда. Работа у Зденека была легкая, за целое лето никто не утонул. Я подкладывал в печку веточки и думал при этом о том огоньке, который разгорелся между мною и Штепкой. Штепка, лежа на топчане, с упреком поглядывала на меня. В четыре часа в домике уже было темно. Я машинально потянулся за оплетенной бутылью с вином, отпил немного и поставил ее рядом, а не на стол. Я посмотрел на Штепку, потом открыл дверку печурки и уставился на огонь. Полосы на моем свитере стали еще краснее. Так же, как и я.

— Теперь тебе уж не выдумать отговорок, — сказала Штепка и собрала то, что осталось после Зденека. Я ждал, что она помянет Зденека хоть одним добрым словом, что при воспоминании о нем чуть улыбнется, что какую-нибудь из оставшихся вещичек ласково погладит или спрячет, но Штепка была так равнодушна, что я застыл, как от холода. Никаких нитей, никаких нитей, стучало у меня в голове. Ничего. Совсем ничего. Кроссовки и майку Штепка, не моргнув глазом, бросила в печку, очки сунула в котелок и открыла окно. Со стороны Келчан дул холодный ветер. Штепка замахнулась, и котелок с очками, описав большую дугу в ледяном воздухе, пронизанном тонким снегом, звякнув, ударился оземь там, где мы со Штепкой впервые встретились, там, где в конце лета была высокая трава. Этот звук колокольным звоном отозвался в округе. Так на моих глазах Штепка похоронила Зденека. Мне хотелось упрекнуть ее, но я ничего не сказал. А что будет со мной? Я тут же прогнал эту мысль. Штепка резко захлопнула окно и легла на топчан. Снег на полу растаял, комната снова прогрелась.

— Ты когда-нибудь выходила замуж?

— Раза три, — похвасталась Штепка.

Я и бровью не повел.

— Наверно, это весело, — усмехнулся я, но мне было несколько неприятно слышать это. Однако я не подал виду. Я простил ей все. Теперь она была со мной.

— Да, весело. А ты?

Я махнул рукой. Не стоило говорить об этом.

— Я не женился ни разу, — произнес я с легким сожалением, потому что для меня это имело значение.

Штепка прыснула. Она это хорошо знала.

Я вытянул ноги и принялся рассматривать полосы на своем свитере.

— Но теперь я женюсь. На тебе!

Я много выпил, но сознавал, что говорю.

Штепка тоже сделалась серьезной.

— Я выйду за тебя, Юро.

— Это будет твоя четвертая свадьба, — пошутил я.

Штепка ничего не ответила.

Сложив свитер ровно пополам, я перекинул его через спинку стула. На минуту сжал в руках бутыль с вином. Потом снял с керосиновой лампы стекло и чиркнул спичкой. В домике давно не топили. На улице был мороз. Фитиль никак не загорался. Ладонь Штепки все еще оставалась пустой. Я вынул из коробка еще одну спичку, но раздумал зажигать ее.

Я привстал с топчана, и Штепка приподнялась на локтях. С третьей или четвертой спички фитиль, наконец, загорелся.

Штепка взметнулась с топчана и заглянула в бутыль.

— Чего ты? — спросил я.

— Ты уже все выпил. Я принесу из сарая еще, — сказала она.

— Это будет уже свадебное вино, — воскликнул я, и глаза у меня заблестели.

Пока она одевалась, я растянулся на ее месте. Мне было хорошо. Потом я приподнялся на локтях. Этому я научился от Штепки.

Когда Штепка открыла дверь и морозный воздух дошел до меня, я, быстро вскочив, схватил Штепку за руку. Ладонь ее была горячая.

— Я пойду с тобой.

Штепка вырвалась.

— Не нужно. Я сама.

И ушла.

Мы с дедушкой Штепки сидели на кухне в Келчанах под лампой со стеклянными подвесками. Старик вытащил из ящика стола старую облупленную линейку и потянулся к занавескам. Без линейки он бы до них не дотянулся. Потом задвинул занавески, чтобы нас не было видно с улицы. Посередине одна занавеска заходила за другую.

— Когда ты был в поле, возил кукурузу, она была тут с ним, — сказал он.

Я махнул рукой.

— Ты был ей только любопытен, — продолжал старик.

Я снова махнул рукой. Меня это больше не интересовало.

— Тебе нужно было уехать летом. Не стоила она этого, бестолочь, — облегчил себе душу старик, погрозив кулаком в сторону Кийова. — Уж больше-то она ко мне не приедет. Пусть с ней возятся родители.

Старик вытащил пробку из оплетенной бутыли и налил мне вина.

— Выпей!

Я посмотрел на вино. Оно было красное, как кровь, как полосы на моем свитере. Напрасно я пил в Келчанах вино. Оно мне не помогло. Я отрицательно покачал головой и не дотронулся до стакана.

Старик опустил голову. Ему нечем было мне помочь. Это его расстроило. Я сунул руку в карман куртки.

— Вот вам «Спарта», пожалуйста.

Старик оживился. Сигаретой я его всегда мог уважить. Я подождал, пока он докурит сигарету до конца. Разглядывал стеклянные подвески. Они поблескивали, и дым задерживался между ними.

— Я думал, что у вас я, наконец, найду дом.

— На рождество будешь дома, — уверенно произнес старик.

Дома! Это должно было быть здесь. В Келчанах. У Штепки.

— Да, на рождество, — вздохнул я.

Мне нравилось здесь, в Моравии, я совсем не спешил в Прагу. За год я привык к этим местам, эти нити не так-то легко было порвать.

— Работу я здесь нашел, а счастье — нет, — снова подвел я итог.

Старик поднял вверх указательный палец и посмотрел мне прямо в глаза.

— От любви не умирают.

Я бросил на него колючий взгляд. Штепка все еще жила в моем сердце.

Старик встал и вышел. Я обвел взглядом кухню. После меня здесь ничего не должно остаться, говорил я себе и представлял, как Штепка бросает в огонь и в окно вещи Зденека.

В дверях я столкнулся со стариком.

В каждой руке он держал по бутылке красного вина. И протягивал их мне. Руки его дрожали.

— Это вино я готовил вам на свадьбу. Ты его заслужил.

Я насупился. Подарки меня не интересовали. А свадебное вино тем более.

— Что мне с ним делать? — пробормотал я, но тут же все понял.

Старик искренне желал нам со Штепкой счастья.

— Возьми. Наверное, мы больше не увидимся. Дома, на рождество, ты меня вспомнишь, — проговорил он, глаза у него заслезились, потому что он был очень старый. Он был похож на Штепку. Мне снова стало жарко: от любви к Штепке, от вина, от этого края, от его земли — от моего счастья. Я смягчился и засунул бутылки в сумку.