Ян Костргун – Доброе слово (страница 13)
— Я очень хорошо тебя помню, Аничка, — я обращалась к ней на «ты», хотя она была выше меня ростом, — и не только тебя, но всю вашу семью. Помню бабушку, и маму, и твоего отца, как он сидел на табурете и подбрасывал поленья в печку.
— Бабушка умерла еще во время войны, иногда мне было так жалко ее, что я даже злилась, чего она так долго мучается. А мама все та же, все такая же худенькая, только стала помоднее, следит за собой, вот вы бы удивились! Вырастила мне троих ребятишек и детей обоих братьев, наш Зденда был в одной группе с вашим мужем.
Она покраснела, отвела взгляд, видимо, испугалась, что разбудила уснувшую боль. Но боль никогда не засыпала, я сама не позволяла ей уснуть, с кем бы я тогда оставалась в свободное от школы время?
— А ваш брат вернулся?
— Нет, но это же не ваша вина.
Я даже не знала, что у нее есть братья. Наверное, это они тогда шумели и визжали на улице.
— Папа умер, как умирает дерево, — произнесла она тихо. — Еще полный сил, стоял, засмеялся и вдруг рухнул. Совсем как дерево.
И я снова из дальней дали услыхала, как он говорит: «Что-то наша озорница расхворалась», и снова поймала его насмешливый, острый взгляд.
— Ты на него очень похожа, да, да.
— Я знаю. А мой младшенький, так тот — его копия. И такой же вспыльчивый. Отец был резкий, но всегда желал нам только добра и заставлял учиться. Братишка — инженер. Я из-за легких стала садоводом, уже замужняя пошла на подготовительные, мне-то не больно хотелось, но папа взял меня измором, да и моего мужа тоже. «Вот сниму, — говорит, — ремень, тогда узнаете».
Она улыбнулась своим далеким воспоминаниям.
— Бедный отец, он был умнее нас обоих, вместе взятых. Но как они с мамой жили! Словно гусеницы, из которых никогда не выведется мотылек, а ведь мечтали полетать. Те розы, пани учителька, были каким-то видением красоты. Они возвышались над нами, поднимая свои гордые головки, и папа сказал: «Ах, вы, королевы, не пожелал бы я вам очутиться в нашей шкуре», а мама сказала: «Надо прибраться, чтобы им у нас понравилось», а бабушка попросила: «Не топите так сильно, чтобы они не увяли», хотя сама очень любила тепло. Они были прекрасны, ваши розы, но походили скорее на золотые безделушки, и вот тогда меня охватило странное желание вывести розу, которая была бы живой, как человек.
И снова мы вместе с Аннушкой любовались розами, белыми цветами с едва приметным алым оттенком. Был теплый день, и роса с цветов испарилась. В тишине было слышно, как Аничка хрустнула пальцами и потерла сухие ладони.
— Может, вам покажется глупым посвящать всю, всю жизнь тому, чтобы вывести новый сорт розы, ведь их и без меня на свете пропасть, можно было бы заняться чем-нибудь более полезным…
Она не договорила, ей, видимо, хотелось услышать от меня подтверждение, что цель ее жизни избрана правильно. Но какое я имею право решать? Кто я такая? Всего лишь учительница начальной школы, против которой ополчились ее же собственные ученики. Может, я тоже могла бы делать что-нибудь более полезное!
Как же все-таки подавила Аничку старая рабочая окраина, навсегда лишив уверенности, как подрезал крылья тысячелетний гнет, с какой беспомощностью ищет она опору и авторитет, который подтвердил бы правильность избранного ею жизненного пути! Ей невдомек, что ее старая учительница далеко отстала от нее.
— Ты уже переросла меня, девочка.
Я радовалась, что зажгла в ней мечту о прекрасном, о совершенстве, и, если бы даже вся моя педагогическая деятельность не принесла иных результатов, одного этого было бы достаточно.
И вдруг мне показалось комичным, что мы ставим друг другу отметки за вклад в общественное благо, и я рассмеялась.
Давно я не смеялась так раскованно и свободно, может, благоуханная свежесть цветов ударила мне в голову? Впрочем, они не благоухали, а лишь дышали свежестью, словно очень юные существа, и мне хотелось приблизить к ним свои губы, как уста приближают к устам.
— Я должна вам еще в чем-то признаться, боюсь, как бы только все не испортить, но меня это постоянно мучит, будто гвоздь в туфле, я хочу, чтобы вы знали, — ту картинку тогда нарисовала я, и все потому, что я вас любила, я ужасно ревновала вас к вашему будущему мужу. А потом — с какой радостью я вернула бы его вам, с какой радостью! Вы не сердитесь?
Я покачала головой, все во мне давно уже молчало. Точно так же, как и тогда в маленькой кухоньке, я поняла, что в человеке добро уживается со злом, чистота с грязью, целомудрие с пороком.
Иногда я просто теряюсь, глядя на склоненные головы порученных мне детей, я строго требую дисциплины и прилежания, исправляю ошибки и ставлю отметки, потому что ничего другого не могу, ведь не в моих силах сделать их жизнь счастливой, если сами они противятся счастью, не умеют еще ценить его, полагая, что перед ними неубывающий каравай хлеба, а ведь на долю каждого из них может выпасть один лишь ломтик, один лишь единственный месяц.
Не думайте, я не жалуюсь, я не считаю себя несчастной, мне просто хотелось бы сделать больше, намного больше, чем я сделала, ведь я не научила своих ребят думать, не научила жить своим умом, иначе они не попались бы на дешевую демагогическую приманку.
Я глядела вслед Аничке из окна, мы мало сказали друг другу и постарались обойти самое главное. Три сына ждали ее на улице. Рослые, шумные и веселые. Она загнала их в машину, села за руль и с места взяла немыслимую скорость. Мне вдруг показался нелепым ее визит к маленькой глупой учительке для того лишь, чтобы утвердиться в правильности избранного пути. Нелепо, что всю жизнь на ней гнетом лежал какой-то неоплаченный долг.
Теперь она посылает мне розы каждый год, корзину живых роз, в мою честь названных «Учительница», а я жду их с радостью и скупо орошаю слезами. С каждым годом мне все труднее представить, что я походила на белоснежный цветок, подкрашенный каплей живого пурпура.
Я уже не верю, что некогда существовала девушка в белом платье, но розы каждый год убеждают меня в этом, они рождаются каждый год, как ежегодно рождаются дети. Эти розы прекрасны; целомудренно холодные, они согреты в сердцевине горячей кровью, мне они кажутся вечными и живыми, как люди. Они дышат, вы чувствуете?
Аничка не отважилась во всем признаться мне, но я поняла, что когда-то неправильно перечеркнула заглавное «Р», она писала обо мне, я это знаю, во мне говорит не тщеславие, а лишь вера, ибо нельзя любить цветок больше, чем человека.
И те, давно написанные слова уже не страшны, они лишь наивны. Аничка сама отрицает их всей своей жизнью. Ее розы каждый год живут со мной, цветы раскрываются и облетают у меня на глазах, и я не чувствую себя одинокой.
Яромира Коларова, рукопись, 1979.
Бригада
Она боялась шагнуть. Невольно оглянулась — страх выжал надежду, что она здесь не одна. Ей так нужно было услышать хоть слово, хоть одно-единственное.
Ночью орошенное утро молчало.
Один из кабанов лежал в двух шагах от нее. Напряженно вытянутые ноги, брюхо вспорото во всю длину. Пьяно жужжали зеленые мухи. Растекшаяся кровь, розовая пена. Глянцевито-черный кабан, она звала его Иродом. Бывало, она скребла ему спину вилами, а он отвечал благодарным утробным хрюканьем. Тогда он еще был живой.
Белый кабан поднялся и, пошатываясь, заковылял ей навстречу. У него была изувечена бабка, исполосована спина. Когда-то он казался ей надменным и коварным. Теперь просил о помощи. Неуклюже рухнув рядом со своим другом, он уставился на нее водянистыми голубыми глазами. Веки с белесыми ресницами медленно закрывались.
— Идиоты… Мерзкие!
Она гнала от себя страх, чувство одиночества. Она еще не умела мириться с беспощадной жестокостью живых существ. Усовещевала их, когда они норовили достать друг друга сквозь просветы в загородке из стальных трубок. Растерянно плакала, когда порой находила розовых поросят, загрызенных собственной матерью. Она всем желала только добра. Даже тем, кто родился лишним.