Ян Ирбес – Декорации к спектаклю. Начало. (страница 11)

Небольшой зал, который в чём-то мне напоминал мини-версию спортивного школьного зала. Стулья, расставленные по кругу в центре помещения. Как будто попал в дурацкий фильм. Да и рано я пришёл – кроме девушки у кофемашины в углу не было никого. Я развернулся прямо в дверях и выскользнул незамеченным обратно на улицу. Спасибо, но нет. Я не готов к личным разговорам и персонализированному подходу. Пожалуй, отойду метров на тридцать и покурю где-нибудь в стороне. А вот и скамейка в самом начале парка напротив, ещё и удачно расположенная в тени. Как-то было бы кощунством стоять и курить у входа в зал с группой поддержки раковых больных. Попахивало чёрным юмором.

До начала встречи оставалось примерно минут сорок – сорок пять, очень уж я заранее приехал. Хотя и меня можно было понять: я рассчитывал время с запасом на случай обмороков и очередной потери зрения, да и целый день быть на иголках в ожидании предстоящего собрания – то ещё удовольствие. Уж лучше здесь, чем дома ждать неизбежного.

Все бродили вокруг стульев, по залу. Толпились у кофемашины, собирались небольшими стайками. Чем-то напоминая школьников перед вызовом к доске. Никто не стремился первым сесть в круг. Поэтому налив себе кофе, я сделал это первым. Словно опомнившись ото сна, остальные тоже начали подтягиваться к центру. С каждой секундой становилось всё тише, умолкали начатые разговоры, лица становились все более хмурыми. Последняя села и тут же встала девушка лет тридцати пяти.

– Всем добрый день. Меня зовут Регина, и я ваш куратор. У нас сегодня несколько новеньких, поэтому начнём с того, что все представятся и коротко расскажут о себе – и дальше.

– Мария. Рак третьей стадии лёгких. У меня есть дочь, ей три и ее зовут Лика. Есть небольшой шанс, что получится уйти в ремиссию. Мои родители умерли в тридцать пять и тридцать два от рака. Вот такой флэш-рояль. Кто отец Лики я не знаю. Она останется одна, после того как я умру. Единственное, что меня беспокоит, – это будущее моей дочери.

– Антуан, рак предстательной железы.

– Серж, рак.

– Анна, я у вас второй раз. Мой муж ходил к вам, когда…когда… болел. Я не болею, нет! Я… когда пришла к вам первый раз, думала, что просто расскажу о том, что он ушёл и как он ушёл и всё. А я просидела у вас весь вечер и мне…не знаю, мне как-то стало легче. Если вы не против, я похожу ещё?

– Да, конечно. Как его звали и как он ушёл

– Кирилл. Глиобластома. Ушёл тридцать четыре дня назад. Последний год он ходил к вам. Ушёл спокойно и высоко подняв голову. Гордо сказал, что ничего не боится. Простите, не могу дальше.

– Анна, если вам нужна поддержка, у нас есть отдельные группы для переживших боль и утрату. Если хотите, я помогу вам связаться с их куратором.

– Простите. Да я понимаю. Нет, я, если возможно, я бы, пока, продолжила ходить к вам. Кирилл очень тепло о вас отзывался, говорил, что вы для него за последний год стали друзьями и опорой. Вы простите, пожалуйста, что я плачу. Наверное, это неправильно. Так нельзя, вы сюда приходите, чтобы получить поддержку потому, что вам плохо и тяжело, а тут я и я, вроде как, и не имею права тут находиться. Простите, простите меня ещё раз – она встала и направилась к выходу. – Встал Серж и Мария, встали почти все.

– Анна, постойте. Оставайтесь, пожалуйста. Просто оставайтесь с нами и, когда будете готовы, перейдёте в другую группу.

– Спасибо, спасибо вам!

Я чувствовал, как настроение в группе сменилось. Чувствовал своим внутренним журналистским чутьем. Словно небо одномоментно затянуло тучами и солнце больше не светит, впору снять солнечные очки, потому что в них стало слишком темно.

– Давайте продолжим. – И мы продолжили, почти каждый рассказывал о себе. Кто-то короткую, а кто-то и весьма длинную историю. Кто-то молчал, кто-то плакал и поднимал руку, показывая, что не готов сегодня говорить. В какой-то момент очередь дошла и до меня

– У нас новенький. Представьтесь, пожалуйста, и расскажите о себе. Я думаю, вы уже слышали, как это происходит.

– Да. С чего бы начать. Меня зовут Алекс, мне сорок девять лет, хотя и выгляжу я максимум на сорок три ну, может быть, на сорок пять. Я пришёл к вам по рекомендации своего врача. Примерно год назад мне впервые стало плохо, и я, как настоящий мужчина, плюнул на это. Спустя три месяца мне стало ещё хуже, и я, пользуясь своим положением, прошёл чек-ап организма в платной клинике. Всё великолепно, никаких проблем. Времени это заняло примерно около двух с половиной месяцев, может быть чуть больше. Работа не отпускала. Я делал все процедуры в промежутках между рабочими командировками. -Я чувствовал, что история льется, но постепенно всё смешалось у меня в голове. – Я боялся говорить жене и детям, что со мной что-то не так, приступы и обмороки учащались. Сегодня вы дома и молитесь, чтобы не грохнуться в обморок перед своими родными, завтра вы летите в какую-то страну, чтобы взять интервью у важного человека, потом вы проводите месяц в зоне военных конфликтов корреспондентом и снова летите домой, чтобы на следующий день пойти на сдачу очередных анализов или рентген. И так снова и снова, и снова по кругу. А время летит. Выйдя из клиники с радостной улыбкой, я упал в обморок прямо у дверей. Меня госпитализировали, потому что слишком много подозрений и слишком мало предположений. Я не удивлён, что мне так и не смогли поставить диагноз. В институте исследования рака со мной провозились пару месяцев. Сложно было выявить это хрень, когда ваш пациент по первому звонку срывается брать интервью. Пока у меня однажды не выключилось зрение. О, этот момент я никогда не забуду! Это что-то бесподобное! Когда вы падаете в обморок, сознание покидает вас, и вы обязательно закрываете глаза, не знаю почему так происходит, но эту особенность я заметил и проанализировал на личном опыте. И последнее, что мозг воспринимает это то, как всё перед вашими глазами белеет, словно резко погрузиться в облако пара ну или зайти в хамам с почти стопроцентной влажностью. Так вот, я был за рулём, и у меня пропало зрение. Не так, как я вам сейчас описал. Нет, это было нечто новое. Вы по-прежнему в сознании, вы все понимаете, хотя мозг и испытывает при этом шок и колоссальную перегрузку. Из-за этой перегрузки он автоматически пытается выключиться, бросить вас в нокдаун. Но если собраться с силами и перетерпеть этот момент, то вы останетесь в полном сознании. Так вот, это словно в абсолютно герметичной комнате без окон и с закрытыми дверями вдруг резко выключили свет. И вы вдруг остаётесь один в полной темноте. Один на один с самим собой. Наверное, если выключить ещё и слух, то в такой момент можно запросто сойти с ума. Мне так кажется. Это похоже на висящую на проводе лампочку внутри головы, и в определённый момент кто-то дёргает рубильник и свет гаснет. Простите, не могу по-другому описать это чувство, хотя и люблю жонглировать словами, да и размышляя над этим. Так вот, свет мне гасили все чаще и чаще. И это натолкнуло дока на мысли, где искать опухоль. Повторные обследования, капельницы, ещё какие-то процедуры, а я уже и не помню всех их названий, и вот буквально неделю назад док вынес мне диагноз опухоль головного мозга. Я, если честно, не уточнял, что и как, есть какое-то красивое название у всей этой срани в моей голове, но факт остаётся фактом – опухоль, по сути, неоперабельная. Есть небольшой шанс на удачное стечение обстоятельств, но с учётом очередей и подготовки к операции это займёт примерно год. Год, который у меня и остался. То есть по факту мне предложили выбор: провести этот год на кушетке в клиниках под химией и облучением или провести этот год с семьёй. Я отказался от операции. При этом шанс того, что будет положительный результат от всего этого больничного счастья не просто минимальный, а мизерный. Такие шансы даются раз в жизни, скажете вы и будете неправы. Они даются прямо избранным из числа больных – точно не всем. И играть в эту рулетку я не намерен. И вот передо мной стоит дилемма, что делать дальше. И это не вопрос прохождения лечения. Нет. Я абсолютно не понимаю, как и зачем мне нужно рассказывать семье о том, что через год их любимого, их отца, их сына и зятя не станет. Зачем я должен это делать, почему я должен делать больно своей семье и своим любимым? Почему они должны страдать и мучатся весь этот год со мной? Наверное, поэтому я здесь. Не для того, чтобы получить поддержку или сочувствие, нет! Для того, чтобы найти ответ на мучающий меня вопрос. Почему? Зачем?

– Алекс, каждому из здесь присутствующих тяжело. Все мы прошли путь от отрицания до принятия. Кто-то из нас продолжает борьбу, а кто-то смирился. Но важно понимать – жизнь на этом не заканчивается. Мы здесь…

– Не хотелось бы перебивать, но всё-таки. Я смирился и даже составил свой список. У меня нет проблем с тем, чтобы уйти. У меня есть проблема с тем, чтобы рассказать родным.

– Но это же важно!

– Почему?

– Ну… у них будет время, чтобы попрощаться с вами.

– Простите, но у них и сейчас есть это время.

– Они успеют смириться!

– Хорошо. Супер. А если бы я погиб в авиакатастрофе, предположим, через пару недель? У них бы не было этого времени. Тогда в чём разница?