Ямиля Нарт – История (не) Белоснежки (страница 16)

— Спасибо за комплимент, наверное, — пробормотала я.

В ответ я почувствовала, как его пальцы слегка погладили тыльную сторону моей ладони — почти невесомое, утешительное прикосновение.

Мне вдруг страшно захотелось увидеть того, кто говорит со мной таким голосом. Кто держит меня с такой осторожной бережностью. Медленно, почти неосознанно, я повернулась к нему и потянула свою свободную руку вперёд, в туман, туда, где, как я чувствовала, должно было быть его лицо.

Мои пальцы наткнулись на… кожу. Тёплую, гладкую кожу. Я вздрогнула, но не отдернула руку. Я осторожно провела кончиками пальцев по скуле, нащупала линию челюсти, твёрдый подбородок. Потом выше — губы. Они были мягкими, с чёткой линией. Нос — прямой, не слишком длинный, не слишком короткий. Брови, лоб… На ощупь это было самое обыкновенное человеческое лицо. Красивое, с правильными, сильными чертами. Ни рогов, ни чешуи, ни бездонных пустот вместо глаз. Просто… лицо.

И в этот момент, касаясь его, я вдруг почувствовала не только его кожу под пальцами. Я почувствовала волну эмоций, исходящих от него. Сначала — лёгкое удивление, затем… настороженность, смешанную с чем-то ещё. А потом, сквозь этот поток, прорвалось что-то огромное, тяжёлое, давно ноемое.

Одиночество.

Нечеловеческое, всепоглощающее, многолетнее одиночество. Одиночество существа, запертого в стеклянной темнице, где никто не знал о его истинной природе, где с ним говорили лишь как с оракулом или льстецом. Где его воспринимали как вещь.

«Ведь о свойствах зеркала и демоне не знал никто — хотя бы этого хватило сделать ума прошлой Моргане», — пронеслось у меня в голове.

Горькое, жгучее сожаление заполнило меня. Я стала соучастницей этого заточения просто по факту своего пребывания в этом теле. Я унаследовала его тюремщицу. Мои пальцы замерли на его щеке.

— Прости, — вырвалось у меня шёпотом. — Мне… так жаль.

Он не ответил. Но одиночество в нём на мгновение дрогнуло, отступив, уступив место чему-то сложному и непонятному. Он не отстранился от моего прикосновения. И в этой тишине, в этой странной близости, я поняла, что у нас нет даже нормального способа обращаться друг к другу.

— Как тебя зовут? — спросила я тихо, убирая руку с его лица, но не отпуская его ладони. — У демонов есть имена?

Он засмеялся, и в этом смехе не было прежней насмешки, а была лёгкая, почти горькая ирония.

— Были. Те, что давали нам при рождении в иных сферах. Но здесь, в этой клетке… меня называли только «демон» или «дух зеркала». — Он сделал паузу. — Ты можешь дать мне имя, если захочешь. Хозяйка имеет такое право.

Я покачала головой.

— Нет. Я хочу знать твоё настоящее имя.

В тумане воцарилось долгое молчание. Казалось, он взвешивал что-то, решался.

— Ксил, — наконец прозвучало, тихо и чётко. — В мире, откуда я родом, меня звали Ксил.

— Ксил, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно было коротким, немного шипящим, странным, но не пугающим. — Я — Моргана. Хотя ты и так это знаешь. И… Ирина. Но здесь я — Моргана.

— Приятно познакомиться, Моргана-Ирина, — произнёс он, и в его голосе прозвучала едва уловимая, но искренняя улыбка.

Я улыбнулась в ответ в туман, чувствуя, как странная связь между нами из принудительной и опасной стала… чем-то иным. Почти что союзнической. Недоверчивой, хрупкой, но настоящей. Мы стояли так в сером тумане, связанные прикосновением рук.

— Покажи себя, Ксил, — попросила я.

Он замер. Потом раздался тихий, сдержанный хмык.

— Не сейчас, моя любопытная королева. У тебя там, снаружи, полно дел. А твоё тело стоит перед зеркалом в пустой комнате. Пора возвращаться.

Я хотела было возразить, но он не дал. Его рука мягко, но неумолимо потянула меня назад. Туман вокруг завертелся, поплыл. Я почувствовала то же упругое сопротивление, что и при входе, лёгкий толчок — и я уже стояла в своей спальне, по-прежнему лицом к зеркалу. Моя рука была опущена вдоль тела. В зеркале отражалась только я — бледная, с широко раскрытыми глазами, с непривычно ярким румянцем на щеках.

Глава 12

Точка кипения

Зеркало передо мной снова было просто тёмным, слегка мутным стеклом, отражающим моё бледное, ошеломлённое лицо. Но на коже ладони ещё сохранялось воспоминание о тёплых, бережных пальцах.

Я тяжело дышала, пытаясь уложить в голове увиденное и услышанное. Ненависть Фалька была чудовищна, но теперь я понимала её истоки. Это не оправдывало его, но делало его предсказуемым. Он был движим обидой, завистью и жаждой власти. И он считал, что имеет на трон право.

А демон… Демон был не просто «сущностью в зеркале». Он был одиноким существом, томящимся в клетке, созданной моей бабушкой. И прошлая Моргана лишь усугубляла это одиночество, пользуясь им как инструментом. Горечь сожаления скрутила мне желудок. Я невольно стала соучастницей этого заточения, просто унаследовав зеркало.

Я набросила покрывало обратно. Мне нужно было время, чтобы всё это переварить. Но времени, как всегда, не было.

Допрос Конрада Лехтенберга состоялся на следующий день. Я сама вызвалась присутствовать. Мне нужно было видеть его реакцию.

Камеру для высокопоставленных особ устроили в одной из башен — не сырой и страшной темницы, а в просторной, даже светлой комнате, но с решётками на окнах и прочными засовами на двери. Конрад сидел за столом, и вид у него был жалкий. Он был бледен как смерть, его дорогой камзол помят, но в глазах всё ещё тлела злобная искра.

Палач, мрачный детина в кожаном фартуке, стоял у стены, но орудия пыток не использовал. Пока что.

Когда я вошла в сопровождении капитана Маркуса и лорда Эдгара, он поднял на меня взгляд, полный ненависти.

— Ну что, Ваше Величество? — он выплюнул титул, как оскорбление. — Пришли лично насладиться зрелищем? Напрасно. Я ничего не скажу. Ни-че-го. А за меня отомстят. О, будьте уверены. Вы ещё пожалеете, что тронули меня.

Палач Бруно мрачно шагнул вперёд, но я подняла руку, останавливая его.

— Пытки ещё не потребуются, — сказала я спокойно. — И, думаю, не потребуются вовсе. Я хочу услышать правду.

Он замер, оценивая. Потом, видимо, решил, что раз пыток не будет, у него есть шанс вывернуться. Его поза чуть распрямилась.

— Правду? Я всегда служил короне верой и правдой! А теперь меня оклеветали завистники! Бертран, Илва… они хотят моей должности! И они натравили на меня того шута-мага! Я ничего не расскажу! А за меня отомстят! Вы не знаете, с кем связались!

Угроза прозвучала жалко, но он пытался.

— Господин Лехтенберг, вы переоцениваете свою значимость для тех, кто стоит за вами.

Конрад фыркнул, пытаясь выглядеть уверенным.

— Слабовато. Я знаю, чего стоят ваши угрозы. Вы ничего не знаете.

Я подошла немного ближе, сложив руки на груди. Лорд Эдгар приготовился записывать.

— Ведь он же тебе обещал, верно? Обещал поддержку, покровительство, высокую должность при новом дворе… когда он сядет на трон. А пока что он использовал тебя, как шлюху из Темного Переулка, Конрад. Выкачивал через тебя деньги из казны. Давал тебе грязные поручения. И ты надеялся, что, когда он придёт к власти, ты станешь главным советником. Верно?

Он молчал, сжимая челюсти, но паника в его глазах нарастала.

— Бумаги — вещь ненадёжная. Их можно подделать. Но есть вещи, которые не подделаешь. Знания, известные только двум людям. Например… — я сделала искусную паузу, глядя ему прямо в глаза, — условие, которое вам поставил ваш покровитель, когда вы впервые согласились работать на него. Единственное условие, которое вы так и не выполнили.

Конрад нахмурился, не понимая.

— О чём вы?

— О его сыне, — тихо сказала я. — О мальчике, которого он потерял во время той ссоры с братом двадцать лет назад. Ребёнке от служанки, которого старый король велел тайно вывезти из замка, чтобы не позорить семью. Герцог Фальк всегда боялся, что мальчика убили по приказу его отца. Но на самом деле его просто отдали в чужие руки, под чужим именем. И всё, что он просил вас сделать все эти годы — найти хоть какой-то след. Хоть намёк на то, жив ли его сын. И вы ничего не нашли. Потому что и не искали по-настоящему. Вам было важнее набивать карманы.

Я видела, как с лица Конрада послойно сходит кровь. Его уверенность, его злоба, его надменность — всё это рассыпалось в прах, обнажив чистый, животный ужас. Его глаза округлились, губы беззвучно зашевелились. Эта информация была тайной за семью печатями. Её знали только Фальк, да ещё, возможно, пара старых слуг, давно умерших. Её не было в бумагах из тайника. Её не мог знать никто. Никто, кроме магического зеркала, которому чужды любые преграды.

В его голове, я видела это по его лицу, свершилась чудовищная переоценка. Все его надежды на спасение рухнули в одно мгновение. Если его покровитель выдал такую тайну, значит, ему уже всё равно. Конрад был обречён.

— Как… — прохрипел он. — Откуда вы…

— Фальк предал вас, Конрад, — продолжала я, мой голос был ледяным и безжалостным. — Он знал, что бумаги в тайнике — это ваша страховка. И он знал, что я могу их найти. А раз вы не нашли сына… зачем ему рисковать из-за неудачника? Он просто… перестал считать вас важным. Возможно, даже сам подсказал мне, где искать. Чтобы избавиться от ненадёжного звена.

— Всё, — прошептал он. — Он… он всё рассказал вам? Всё?

— Достаточно, — сказала я. — Но я хочу услышать вашу версию. Всю правду. И тогда, возможно, я подумаю, стоит ли использовать смертную казнь. Возможно, есть и другие варианты для вас.