Ямамото Цунэтомо – Бусидо. «Хагакурэ» о Пути самурая (страница 29)

Но, несмотря на все усилия, я не успел добиться желаемого положения при жизни повелителя. После смерти его светлости Мицусигэ выдвинувшиеся при нем люди проявили себя недостойно и уронили достоинство своего господина. Будучи не в состоянии последовать за повелителем через сэппуку, я, желая сохранить его честь, принял монашество. Я не достиг цели – нести служение в чине главного вассала, но в каком-то смысле годы неустанных усилий, направленных на ее достижение, равнозначны самой цели. Как я говорил в «Собрании моих смиренных мыслей», наказание, которое понесли некоторые слуги после кончины его светлости, есть божья кара за тщеславие.

Рассказ о моей жизни может кому-то показаться нескромным, однако мой путь определяло непостижимое провидение, и я в своем горном пристанище неторопливо поведал о нем без утайки.

Из книги третьей

Его светлость Наосигэ как-то заметил: «Ничто не ощущается так глубоко, как гири[199]. Случаются трагические обстоятельства, например смерть моего двоюродного брата, которые не вызывают у меня слез, но, когда я слушаю истории о людях, с которыми меня ничто не связывает, живших пятьдесят или даже сто лет назад, из глаз моих текут слезы. Причина тому – гири».

Как-то в окружении его светлости Наосигэ появился новый человек, которого повелитель выделял среди других. Главные вассалы собрались и отправились к повелителю высказать ему то, что думают по этому поводу: «Мы видим ваши особые симпатии к этому человеку, которого никто из нас не видел на поле боя, и не можем себе представить, как он может быть полезен вашей светлости в критический момент. За какие заслуги вы так одаряете его своей милостью?»

Выслушав эти слова, его светлость ответил: «Вы совершенно правы. Возможно, этот человек не будет полезен в важный момент, но почему-то он мне понравился, и я спокойно поручаю ему какие-то мелкие личные дела. Как я могу просить заниматься такими делами вас, людей, доказавших свою верность? Вы будете мне нужны на поле битвы».

Однажды жена Ёносукэ Сайто[200], страдавшая от нужды, разрыдалась оттого, что стало не на что купить рис на ужин. Увидев это, Ёносукэ взял меч и вышел из дома со словами: «Ты жена самурая, и я устал слушать твое беспомощное нытье, что у нас нет риса. Риса везде полно. Жди». На дороге он увидел десяток повозок, запряженных лошадьми и груженных рисом. Ёносукэ спросил сопровождавших груз крестьян: «Куда вы его везете?» Они ответили: «В замок, на кухню, где готовят слугам». – «Если так, заворачивайте к моему дому и сгружайте. Меня зовут Ёносукэ Сайто. Рис мы передадим чиновникам. К чему возить его туда-сюда. Лишняя возня. Оставляйте у меня, я дам расписку, покажете ее старосте в своей деревне».

Крестьяне, однако, его не послушали и хотели продолжить свой путь. Разгневанный Ёносукэ обнажил меч: «Здесь не проедет ни один человек!» Крестьяне махнули рукой – им ничего не оставалось, как свалить мешки с рисом во дворе Ёносукэ, взять его расписку и удалиться. Ёносукэ сказал жене: «Теперь у тебя целая гора риса. Делай с ним что хочешь».

Когда об этом происшествии стало известно, Ёносукэ вызвали на допрос, и он рассказал все как было. На совете его приговорили к смерти. По заведенному обычаю, его светлость Кацусигэ приказал своему слуге: «Сообщи о проступке Ёносукэ нашему повелителю Касю»[201]. Слуга направился в сан-но мару[202] и передал это известие. Его светлость Наосигэ выслушал слугу и, ничего ему не сказав, обратился к жене: «Ты слышала? Ёносукэ собираются казнить. Ужасно жаль его. Он столько раз ставил на кон свою жизнь ради меня, чего не сделали бы все воины Японии и Китая, вместе взятые. Сражался геройски, проливая кровь во имя защиты провинции Хидзэн[203]. Благодаря стараниям таких людей мы занимаем наше положение и живем в мире. И среди них Ёносукэ – самый крепкий воин, снискавший себе славу не один раз. Если кто и виноват в том, что такой верный слуга остался без плошки риса, так это я. Как я смогу жить дальше, если предадут смерти ни в чем не повинного человека?»

Его светлость Наосигэ и его супруга Ёдайин, проливая слезы, горевали над участью Ёносукэ. Услышавшие их разговор слуги были обеспокоены такой реакцией и поспешили к его светлости Кацусигэ, чтобы сообщить о том, в какое расстройство пришли его родители. «Я понимаю, как тяжело им было услышать такое. Я много думал над тем, как можно исполнить мой сыновний долг перед ними. Как же я могу сейчас подвергнуть казни человека, к которому они так относятся? Немедленно возвращайтесь в сан-но мару и сообщите родителям, что я милую Ёносукэ».

Узнав о решении сына помиловать Ёносукэ, его светлость Наосигэ обрадовался и поклонился в сторону хон-мару[204] и провозгласил: «Хоть он и мой сын, но скажу: нет ничего, что могло бы сравниться с его чрезмерным вниманием ко мне».

Его светлость Кацусигэ наблюдал за тем, как его вассалы упражняются в стрельбе. Когда пришла очередь Ёносукэ Сайто встать на огневой рубеж, он поднял аркебузу и выстрелил в воздух. Человек, отмечавший точность попаданий, сообщил: «Мимо!» В ответ Ёносукэ воскликнул: «Конечно мимо. До сих пор мне не приходилось стрелять по кучам земли; у меня странная привычка никогда не промахиваться мимо врага. Свидетель тому – господин Хида[205], который жив и здоров».

Услышав эти слова, его светлость Кацусигэ страшно разгневался и был готов изрубить Ёносукэ на куски. Он вернулся в замок с испорченным настроением и сразу же отправился в сан-но мару и со слезами на глазах поведал отцу о том, что произошло на стрельбище: «Вот как все было… Он не видел во мне своего господина и опозорил меня перед людьми. Я хотел убить его на месте, но, зная, как вы его цените, сдержался и пришел к вам. Объясните, что теперь с ним делать».

Выслушав сына, его светлость Наосигэ сказал: «Я очень понимаю твой гнев. Поэтому мой тебе совет: прикажи командиру отряда немедленно совершить сэппуку». Его светлость Кацусигэ был поражен таким ответом: «Но ведь командир отряда ничего не сделал. Это все Ёносукэ. Я спрашиваю, как мне его наказать».

Однако его светлость Наосигэ стоял на своем: «Недавно я собрал командиров отрядов и отдал им распоряжение: „Сейчас, когда у нас уже долго царят мир и спокойствие, молодые воины начинают терять бдительность и забывают о том, как обращаться с оружием. Если вдруг что-то случится, они не смогут ничего сделать, поэтому им надлежит упражняться в стрельбе перед Синано-но Ками“[206]. Мое указание касалось необстрелянной молодежи. Заставлять такого „старика“ стрелять вместе с молодыми – это оскорбление для Ёносукэ, и потому виновным следует считать командира отряда. Ёносукэ правильно сказал – я являюсь свидетелем его подвигов. А командир отряда должен совершить сэппуку».

Его светлость Кацусигэ принес отцу извинения за свое недомыслие, и инцидент был исчерпан.

Как-то раз, когда его светлость Наосигэ проезжал через деревушку Тирику, ему сказали: «Здесь живет девяностолетний старец. Раз ему повезло столько прожить, может, стоит навестить его?» Его светлость отказался с такими словами: «Меньше всего я хотел бы лицезреть человека, который, наверное, был свидетелем ухода своих детей и внуков. В чем же ему повезло?»

Однажды на мочке уха его светлости Наосигэ появилось что-то вроде опухоли. Некто посоветовал ему намотать на это место паутину, потянуть и удалить нарост. «Болячка» очень беспокоила его светлость, потому он последовал совету. Однако рана воспалилась и начала гноиться. Ее пытались лечить и так и этак, но она все не заживала. «До сих пор я все делал для людей, – сокрушался его светлость, – но, наверное, неправильно понимал то, что говорили мне люди, и невольно допускал ошибки. Думаю, с этим ухом меня наказали боги. Если я сгнию заживо, то навлеку позор на своих потомков, поэтому лучше умереть, прежде чем болезнь меня сожрет». Он объявил, что болен, спрятался от людей, отказался принимать пищу и лекарства.

Его светлость Кацусигэ умолял отца: «Люди потом осудят меня за то, что я не дал лекарство своему отцу, когда он умирал. Какой позор! Выпейте, пожалуйста, лекарство». Его светлость Наосигэ согласился: «Ради Синано-но Ками я сделаю это» – и обратился к врачу Эйкю Хаяси: «Дай что-нибудь легкое». Эйкю подчинился и поднес повелителю приготовленное снадобье. Его светлость Наосигэ разгневался: «Я всегда считал тебя честным человеком, потому и попросил тебя. А ты что мне подсунул?! Зачем рис сюда намешал? Отвечай немедленно!» Эйкю заплакал: «Повелитель! Вы уже столько дней ничего не ели. Вы теряете силы. Вот я и решил добавить немного риса, чтобы поддержать вас, чтобы вы поправились». – «Больше так не делай!» – строго приказал его светлость Наосигэ.

Во время болезни его светлость Наосигэ призвал к себе Сёсацу Исии[207] и сказал ему: «Я хочу, чтобы сегодня за ночь разобрали мои рабочие покои. На этом месте должно быть пусто. Твои люди смогут сделать это без лишнего шума?» – «Нет ничего проще, повелитель», – заверил его Сёсацу. Дело было сделано без единого звука. На следующее утро, увидев результаты работы, его светлость Наосигэ спросил Сёсацу: «Как ты это сделал?» – «Я приказал, чтобы каждый работник взял в рот какой-нибудь лист и не выпускал, пока работа не будет окончена». – «Молодец! – похвалил Сёсацу его светлость Наосигэ. – Потому я и попросил об этой услуге тебя. Да, кстати. Я хочу, чтобы на месте моих покоев воздвигли камень, который сейчас лежит на острове посредине пруда, чтобы я мог совершить гякусю[208]. И мать, и жена часто говорили мне, что человек, воздвигающий себе надгробье в виде голого камня, на котором ничего не написано, обрекает своих потомков на бесплодие. Да и люди могут подумать нехорошее. Поэтому на камне должно быть что-то вырезано…»