Ямамото Фумио – Планария (страница 3)

Сегодня я прождала четыре часа и пятнадцать минут, пока медсестра не вызвала меня и сказала:

– Сейчас ваш доктор на операции. Вы не против, если вас посмотрит другой специалист? Или придете в следующий раз?

Я даже рассердиться толком не смогла: у меня и так анемия, а тут еще и кровь забрали, поэтому только кивнула. У меня и с лечащим врачом-то нет доверительных отношений, а что говорить тому, кто вместо него, вообще не понимаю.

Но я вошла в кабинет, и когда меня спросили, каково мое состояние, пожаловалась на тошноту, головокружение и беспокойство по поводу гормонотерапии. Врач, который выглядел на тридцать с небольшим, коротко ответил: “Я замещаю вашего врача, поэтому не могу ответить на ваши вопросы. По поводу головокружения обратитесь к терапевту”. В голове моей злобно вертелась фраза одного комика: “Крови моей хотите?!”, но я поклонилась и вышла из кабинета.

Вот и сегодня мне сделали ужасно болезненный дорогущий укол, который почему-то не покрывался страховкой.

Не вешай нос – так я обычно убеждала себя, но еле волочила ноги до парковки, и в глазах у меня стояли слезы. Я понимала, что так нельзя, но руки сами взяли телефон, и я позвонила Хёскэ.

– А, Рун-тян? Ты закончила с больницей? – послышался его беззаботный голос. У меня были странные чувства: то ли мне приятно, то ли раздражает.

– Да. А ты еще в институте? Забрать тебя?

– Давай, был бы рад. Тогда буду ждать тебя в Маке.

Все равно мне стало полегче на душе. Я положила трубку и увидела идущую через парковку миниатюрную женщину, которая поклонилась мне. Хотя мы находились на некотором расстоянии друг от друга, я сразу поняла: она, и поклонилась ей в ответ. Мы неоднократно встречались в больничной курилке, но после выписки я увидела ее впервые.

Несмотря на то что это гигантский стационар, состоящий из трех многоэтажных корпусов, курилка здесь всего одна – что, наверное, для больницы в самый раз. К тому же это комната без окон площадью в шесть татами[1] с искусственной вентиляцией, так что ничего особенно хорошего я сказать про нее не могу. Но как только я смогла передвигаться, то стала ходить туда, взяв сигареты, которые мне принесла подруга. Там иногда я встречала эту женщину в больничной пижаме. Она всегда рассеянно курила в одиночестве. Красивая, она привлекала к себе внимание, но относилась к такому типу людей, с кем так просто не заговоришь, выглядела, как настоящая актриса. Однако бесцеремонные дядьки и тетеньки изо всех сил старались обменяться с нею хотя бы парой слов. Она безупречно уворачивалась от этих попыток, а потом, видимо, они ей совсем надоели, и она перестала появляться в курилке. Кто-то сказал, что видел ее с сигаретой на крыше, а я рассердилась и сказала, что все это из-за вашей приставучести. Хотя мне не удавалось поговорить с ней, когда я разглядывала ее белоснежный точеный профиль, изящные маленькие руки или ноги, то чувствовала себя немного счастливой. Обычно красивые женщины вызывали у меня комплекс неполноценности, но здесь почему-то я испытывала неподдельный восторг: “Вот, наверное, здорово было бы родиться такой”. Вскоре она выписалась из больницы, и мы больше не виделись.

И вот спустя долгое время мы встретились. Она была одета в простую футболку и джинсы, но все равно выглядела элегантно. Потом она села в отполированную до блеска красивую машину и уверенно выехала с парковки. Я долго смотрела ей вслед. Номер ее автомобиля врезался в память, и я немного посмеялась над собой – веду себя как маньячка.

Мы поужинали с Хёскэ в дешевом ресторанчике, но после укола я позеленела от дурноты, и, может быть, поэтому он пожалел меня и отпустил пораньше. В глазах помутилось, я ощутила приступ тошноты и сдерживалась из всех сил, чтобы меня не вырвало только что съеденными запеченными креветками. В полном упадке сил я доехала до дома, где меня ждала мать, что случалось совсем нечасто.

– Ты сегодня рано, – саркастично заметила она. Я ответила ей так же: – И ты, мама, – и упала на диван.

– Ты сегодня ездила в больницу?

– Угу.

– И как?

– Да так, – бросила я. Мать в офисном костюме кусала губы: вид у нее был то ли расстроенный, то ли сердитый.

– Ты сегодня опять встречалась с Хёскэ?

Меня подташнивало. Лицо пошло красными пятнами, лоб и подмышки вспотели. У меня не осталось энергии отвечать на ее вопросы.

– Раз ты так плохо себя чувствуешь, нечего ходить развлекаться каждый день. Дома бы полежала.

– Сегодня мне укол сделали. Обычно я не такая.

Думала, сейчас она мне скажет: “тогда иди работай”. Но мать отвернулась от меня и вышла из комнаты. Она с молодости трудилась в муниципалитете, и доходы у нее были гораздо выше, чем у отца, который служил в компании по оптовым продажам обуви. Каждый день она задерживалась на работе, а отец, постоянно чувствуя себя неуютно из-за этого, каждый вечер выпивал гигантские объемы спиртного и возвращался домой за полночь.

И все-таки думаю, может, потому что я была единственной дочерью, меня воспитывали в любви. Меня даже чересчур обожали, баловали, давали есть все, что я хотела, и сколько себя помню, я всегда была жирной.

Над толстыми издеваются. Я это поняла, когда пошла в садик. Мальчишки почему-то кидались камнями только в меня, а девчонки не брали с собой играть. Но ребенку, который привык с рождения питаться в соответствии со своими желаниями, на одной только силе воли не похудеть.

И в началке, и в средней школе меня продолжали дразнить “свиньей” и другими обидными прозвищами, как будто так и надо, но когда мне исполнилось пятнадцать, я поняла, что, если не сяду на диету, меня доведут до суицида. Той весной я как раз поступила в старшую школу, и другие ученики устроили мне расправу просто из-за того, что я была жирной и раздражала их своим присутствием. Я поняла, что это вопрос жизни и смерти, и за год похудела на сорок килограммов. Конечно, я все равно оставалась пухловата, но как только перестала выделяться среди обычных людей, надо мной – о чудо! – прекратили издеваться.

Когда я рассказала об этом лечащему врачу, он заметил, что это могла быть одна из причин болезни. Однажды по пьяни я наорала на мать: “Я заболела раком потому, что ты давала мне жрать все, что я захочу”. Она зарыдала и стала просить у меня прощения. Плачь не плачь, извиняйся не извиняйся, а поезд все равно ушел. К тому же я и сама понимала, что просто выплеснула свой гнев на ни в чем не повинную мать. Но мне обязательно нужно было найти виновника.

Хёскэ сказал, что теперь все закончилось. Я и сама понимала, что пора поставить точку в этой истории вокруг рака.

Да и так-то виной всему мое разгильдяйство, как ни крути.

За два года до того, как мне поставили диагноз, я заметила, что из соска сочится коричневатая жидкость, похожая на кровь. Но у меня ничего не болело и не чесалось. Тогда я как раз нашла работу и погрузилась в личную жизнь, поэтому не обратила внимания. Причем погрузилась настолько бурно, что вскоре ощутила зуд “там”. Подружка сказала, что это может быть хламидиоз, и я пошла к гинекологу. Там заодно и рассказала про какие-то выделения из соска. Врач изменилась в лице, тут же провела исследование, а на следующий день мне позвонили на работу и сказали срочно приехать в больницу. “Прямо сейчас?” – переспросила я. – “Да, срочно, и желательно вместе с членами семьи”, – получила я четкий ответ.

Вопроса, извещать меня или нет, не стояло. В больнице мне просто сказали: “У вас рак груди. Лучше сделать операцию как можно скорее”.

Потеряла самообладание не только я сама, но и мои родители. Одно дело обнаружить рак на ранней стадии, а тут опухоль так разрослась. Так мне сказали. Душевных сил поискать другие методы лечения или хотя бы засомневаться в сказанном, у меня не осталось. Наоборот, больница суперсовременная, сюда приезжает лечиться много людей даже из других префектур, а резать меня должен был хирург, считавшийся большим авторитетом. Ни у меня, ни у моей семьи другого выбора не было.

Мать рыдала: “Лучше бы я заболела”. А отец, с которым у меня не было никакого контакта с тех пор, как себя помню, держал меня за руку, и в глазах его застыли слезы. Я подумала: меня любят. Друзья и знакомые также сострадали мне. Только любовью и состраданием рак не вылечить. Моя старинная подруга, которая хорошо изучила мой непростой характер, сказала: “Может, ты, Харука, немного подобреешь после операции”.

В итоге я ни на йоту не изменилась. Попробовала почитать несколько автобиографических книг, авторы которых боролись с раком. “После болезни я поняла, как это прекрасно – быть здоровой”. “После болезни я осознал, как важна жизнь, и открыл для себя любовь к семье…” Только со мной такого не случилось.

И во время удаления опухоли, и после пластической операции, которую сделали на следующий год, семья, парень и друзья относились ко мне очень бережно. Мне не подошел наркоз, и меня рвало дальше, чем видела, трубки, торчащие из моего тела, причиняли мне боль, и я тихонько всхлипывала, сдерживая рыдания. Думаю, родные и близкие делали для меня все возможное.

Но сейчас я недоумевала: что это было за доброе отношение? Иногда мне даже кажется, что у них был какой-то праздник. И бойфренд, и семья убеждают меня: ты выздоровела, нечего говорить, что у тебя рак. Но если все закончилось, то почему я изо дня в день страдаю от головокружений, тошноты и бессонницы? Для меня самой-то это все так и длится.