Якуб Микановски – Гудбай, Восточная Европа! (страница 2)
На протяжении веков традиционные общества Восточной Европы чаще всего напоминали разноцветный гобелен. Многообразие не было побочным продуктом этой системы – оно лежало в ее основе и служило скрепой. Да, подобная близость различных вер и языков необязательно приводила к гармонии. Такой древний уклад зависел от поддержания строгих различий между классами и религиями. Когда в XX веке эти различия унифицировали, люди не только обрели новую меру свободы, но и подверглись новым опасностям. В моей семье сочетание христианина и еврея, фермера и аристократа стало возможным только благодаря тотальной катастрофе Второй мировой войны. Пересечение границ всегда было делом нелегким; среди семейных легенд полно историй про то, кто кого сторонился, кто разругался с кем на десятилетия, кого разлучили против воли и так далее. Таких историй предостаточно и в других семьях Восточной Европы. Бесчисленные союзы раскололись из-за новых границ, приверженности старым религиям или, наоборот, новаторским конкурирующим идеям.
Мое собственное неоднозначное происхождение представляет собой непростое наследие. Из-за него я склонен рассматривать историю Восточной Европы не столько как историю наций и государств, сколько как беспрерывное противоборство конкурирующих религиозных систем. Политические дебаты в Восточной Европе часто вращаются вокруг трактовок Священного Писания. В течение XX века фашизм, коммунизм и национализм предоставили людям новые мощные источники переосмысления. Везде, где массово принимались эти идеологии, религиозные модели не сдавали позиций ни в качестве идеологической основы, ни в качестве конкурента политическим системам. На протяжении веков Восточная Европа была колыбелью искателей. Ее народ, менее развитый в экономическом отношении, чем на Западе, но открытый богатству религиозных и мессианских традиций, давно мечтал о внезапном, преобразующем скачке в будущее. Люди, живущие здесь, стремились к земной свободе.
Для многих революционеров империя казалась гораздо большей угрозой, чем бедность. Для них свобода означала управление народом на их собственном языке, на их исторической территории. Редко когда легко получалось достичь этой цели, по крайней мере, по двум причинам. Одна из них заключалась в том, что ни один регион Восточной Европы не служил домом для одного-единственного народа. Другая состояла в том, что большинство этих национальностей были довольно малочисленными, в то время как империи, в составе которых они в итоге оказались, были огромными. В те времена, как никогда, борьба за независимость чаще всего предполагала братоубийственную резню на фоне невероятных внешних трудностей.
Восточноевропейцы редко полностью контролировали свою судьбу. На протяжении веков преобладающая часть их истории писалась в имперских столицах – Вене, Стамбуле и Санкт-Петербурге, а позже в Берлине и Москве. Но далеко не в этих центрах эта история проживалась. Для меня история Восточной Европы – это все те события, что произошли как раз между этими центрами власти. Это земля маленьких государств со сложными судьбами. Это история не королей и императоров, не армий стран «оси» и союзников, а скорее крестьян, поэтов и мелких сельских чиновников – людей, которые непосредственно, лично, на своей шкуре пережили столкновение империй и идеологий.
Бури XX века разрушили вековую ткань восточноевропейской жизни. Сегодня от многоязычного и многоконфессионального мира, в котором жили мои бабушка и дедушка, остались лишь осколки. Поскольку я чувствую себя крошечной частичкой этого исторического следа, мне давно хочется восстановить то исчезнувшее разнообразие, которое формировало первооснову самоидентификации восточноевропейца. Для меня речь идет не столько о единой идентичности, сколько о совокупности общих черт, структурированных вокруг общей памяти о сосуществовании культур. Несмотря на все существенные различия, у восточноевропейцев есть еще одна важная общая черта, – дар видеть комедию среди трагедии. Длительное знакомство с историей в ее самых экстремальных проявлениях привило этим людям необычайную способность распознавать абсурд и выживать в его условиях. Эту черту можно отследить в художественной литературе региона, а еще глубже – в историях, рассказанных о пережитом.
Евреи-хасиды обычно говорили, что лучший способ познакомиться с раввинами-чудотворцами – это легенды, которые рассказывали о них ученики. Так же обстоит дело и с историей Восточной Европы. Жизнь в Восточной Европе, особенно в XX веке, представляла собой ошеломляющую череду бедствий и трансформаций. Простой исторический отчет превратил бы этот головокружительный опыт в нечто большее, чем список правителей и событий. Предания – истории, слухи и народные песни – традиционно раскрывают, что прячется за безжалостными фактами и событиями. Они могут проникнуть в суть того, каково было пережить ужасы фашистской антиутопии, кратковременный восторг и длительный террор сталинизма, застой и дефицит позднего социализма и внезапное исчезновение опорных ценностей, сопровождавшее приход капитализма.
Для меня эти трагикомические истории, изобилующие внезапными катастрофами, неожиданными поворотами событий и чудесными спасениями, являются истинным лингва франка Восточной Европы – общим языком ее рассеянной по территории идентичности. Я коллекционировал их годами.
Я начал собирать материал, пока жил в Польше, и продолжил библиотечные и архивные исследования во время многочисленных поездок по региону. Они служат лучшим напоминанием о том, что Восточная Европа – это не просто плаха для страданий, но и уникальная цивилизация, полная бесконечного очарования и чудес.
Вот несколько историй из моих записных книжек.
Из фильма: однажды редакторы румынских газет посмотрели на официальную фотографию Николае Чаушеску с Валери Жискар д'Эстеном и пришли в ужас, заметив, что румынский диктатор намного ниже ростом, чем президент Франции, и, что еще хуже, на нем даже не было шляпы. Чтобы исправить эту потенциально роковую ошибку, редакторы исправили фото, наклеив шляпу на голову Чаушеску. К сожалению, по невниманию горе-редакторы упустили тот факт, что он уже держал шляпу в руке. Полиция немедленно выехала на место, чтобы перехватить и уничтожить все номера газеты, которые попали в печать.
Из биографического словаря: после прихода к власти коммунистов албанский поэт и ученый по имени Сейфулла Малешова поднялся до поста министра культуры своей страны, но немедленно пал жертвой наводящего ужас министра внутренних дел. Поэта, приговоренного к многолетнему заключению в печально известном лагере для военнопленных, освободили после того как министра внутренних дел, в свою очередь, в ходе последующей чистки приговорили к смертной казни. Но ценой за свободу поэта стал его голос: он больше не мог публиковаться. Ему намертво заткнули рот. Последующие двадцать лет он работал складским клерком в провинциальном городке, не произнеся за все это время ни слова. Если кто-то пытался ему сказать что-то, он поджимал губы, напоминая о своем обете молчания. Все в городе знали его стихи, но никто не осмеливался читать их вслух, а когда поэт умер, никто не осмелился прийти попрощаться и почтить его память. Его похоронили в присутствии сестры, могильщика и двух агентов тайной полиции.
И наконец, история от тетки моей матери Ядвиги, рассказанная мне в день моей помолвки: тетя Ядвига и ее муж, мой дядя Турновский пытались пожениться трижды. Первый раз в Минске, в 1940 году. С трудом насобирали деньги. По дороге в бюро записи актов гражданского состояния их, задыхаясь, нагнал друг по имени Айсек. Ему нужно было срочно занять денег: в магазинах только что появились заварные чайники. Они отдали ему деньги, которые копили на свадьбу. Просто пришлось так поступить. Свадьбу можно сыграть в любой момент, но никогда не знаешь, когда чайники снова появятся в продаже. Второй раз они попытались пожениться два года спустя, в Таджикистане. На этот раз у них были деньги, и они уже жили вместе в маленьком городке, где все друг друга знали. Когда они пошли в бюро записи актов гражданского состояния, ответственный советский чиновник выразил удивление, что они еще не женаты, ведь они давно живут вместе. Он сообщил им, что нарушен порядок: они должны были сначала пожениться и только потом начать жить вместе. Логичным образом, по этой причине он отказал им в выдаче свидетельства о браке. Третий раз они попытали счастья в Варшаве после войны. У дяди Турновского было два свидетеля (один из них Ясек, которому понадобился чайник), и они прибыли в назначенное время в министерство. Ядвига долго не появлялась – никак не удавалось взять выходной в издательстве, где она работала. Но на этот раз – наконец-то, спустя шесть лет, – пожениться им удалось. Регистратор согласился подписать свидетельство о браке в отсутствие невесты.
Для меня эта последняя история лучше всех описывает мою двоюродную бабушку Ядвигу и все ее поколение. Они родились в условиях разрухи и пустых обещаний, последовавших за Первой мировой вой ной, они пережили ужасы Второй мировой и каким-то поразительным образом так и не утеряли своего взгляда на мир и чувства юмора. Они измеряли свои дни заварочными чайниками и пропускали назначенные встречи с тем же философским настроем, с каким встречали революции, вторжения и капитуляции. Эта книга написана в тени их потрясающих всеобъемлющих жизней.