Яков Шехтер – Хождение в Кадис (страница 23)
– Сейчас я его освежу!
Конюх быстро принес кожаное ведро, из которого поили лошадей, и выплеснул на лежавшего. Тот замотал головой и сел. Вода, стекавшая на землю, была розовой. Смотреть на лицо избитого было страшно: покрытое розовыми рубцами, оно опухло и перекосилось.
Конюх поставил ведро, вытащил кнут и свистнул им над головой дрововоза.
– Вставай, ублюдок, не притворяйся.
Дрововоз испуганно вжал голову в плечи и, шатаясь, поднялся на ноги.
– Я отведу, – вызвался первый конюх. – Мне сеньор поручил, я и доведу дело до конца.
Они уже скрылись за углом дома, а мальчики все еще стояли у окна, разглядывая темное пятно от впитавшейся в землю воды.
– За что они его так? – хрипло спросил Ферди.
Сантьяго подумал и ответил:
– Он украл у отца кошелек. Теперь его отведут к альгвазилу, тот посадит его в тюрьму, а потом суд приговорит отрубить ему правую руку.
– Разве всем ворам отрубают руку? – широко раскрыв глаза от ужаса, спросил Ферди.
– Только тем, кого поймают. Но Бог все видит, падре Бартоломео говорит, что возмездие рано или поздно находит преступника. Так что, Ферди, когда ты в следующий раз захочешь утащить из кухни кусок пирога, помни о возмездии.
– Я ничего не краду! – возмутился Ферди. – Мне кухарка всегда сама дает. А вот ты – я собственными глазами видел – воруешь орехи из торбы на стенке у плиты!
– Ладно, ладно, – оборвал брата Сантьяго, – нам давно пора спускаться. Одевайся быстрее.
Всю прогулку Сантьяго думал о возмездии и справедливости. Отец специально подбросил кошель перед приходом дрововоза, велел конюху избить того, кто возьмет, и передать альгвазилу. Сантьяго нисколько не жалел дрововоза и даже радовался, думая об ожидавшем того наказании. Но если бы он не заметил кошель или не стал бы его поднимать, как бы тогда возмездие настигло преступника? В конце концов, уже подъезжая к дому, он решил, что отец придумал бы другой способ и все равно сумел бы наказать подлеца.
Гордость за отца, так мудро взявшего в свои руки справедливость, теснила его грудь. Он даже хотел пойти к нему в кабинет, поведать о своей догадке и сказать, что гордится им и хочет стать таким, как он, но постеснялся. Такое открытое выражение чувств подобало скорее девушке, нежели будущему офицеру-кавалеристу.
Каждый год, перед отъездом семьи в Кадис, слуги приходили прощаться с грандом. На дорожку, по обычаю Алонги, полагалось за четыре приема съесть двенадцать виноградин, каждый раз загадывая желание. Отец, разумеется, не принимал участия в этом обряде, называя его пережитками язычества. Мать из-за слабого желудка вообще не ела винограда, но не запрещала Сантьяго и Ферди побаловаться.
Все предыдущие годы виноградины приносила на сияющем серебряном подносе Росенда. Ягоды были отборные, крепкие и сочные, сладкие до того, что скулы щемило, и Росенда в белоснежном чепце и праздничном платье, надетом по случаю отъезда господ, тоже выглядела налитой и крепкой, как виноградина.
В этот раз ягоды подавала кухарка, и, глядя на ее лицо, сморщенное, точно печеное на углях яблоко, Сантьяго четыре раза просил всемогущего Господа воскресить Росенду. Нет, он понимал, что это очень по-детски и, будучи произнесенной, такая просьба могла бы вызвать только снисходительные улыбки взрослых, но тогда, стоя на кухне, в том самом месте, где еще совсем недавно царила Росенда, он мог думать только о ней и четыре раза прошептал свое желание, еле шевеля сведенными сладостью губами.
Дом капитана Сидония был единственным местом в Кадисе, помимо дома, школы и собора, где Сантьяго бывал достаточно часто. Гранд де Мена не возражал против дружбы своего старшего сына с Педро, сыном капитана, и милостиво позволил ему несколько раз в неделю навещать друга. Хуан-Антонио с выражением солидной озабоченности сопровождал мальчика от дверей до дверей и все время, пока ребята играли, дремал в соломенном кресле, специально для него поставленном в прихожей.
Если у Хуана-Антонио болели ноги, его заменяла одна из служанок: самостоятельно выходить на улицу Сантьяго и Фердинанду строго воспрещалось. Этот запрет испортил мальчикам немало крови, они считали его самодурством родителей, излишней мерой предосторожности. Родной Кадис представлялся им безопасным и добрым городом, да и кто осмелился бы сделать дурное детям гранда де Мена?
Повзрослев, Сантьяго понял опасения отца и признал их справедливыми. Одинокий ребенок запросто мог стать легкой добычей лихоимцев. В те годы на юге Испании процветала торговля детьми. Сына гранда де Мена вряд ли бы продали в портовый публичный дом или на горную ферму, за него попросили бы крупный выкуп и, скорее всего, позаботились, чтобы с головы ребенка не упал самый крохотный волос. Скорее всего! Но везде хватает сумасшедших и маньяков, а среди похитителей детей они встречаются куда чаще, чем в главном соборе Кадиса.
Педро жил неподалеку от порта. Впрочем, то же самое можно было сказать про все другие дома этого города, ведь Кадис с трех сторон окружен водой. Корабли, дожидаясь своей очереди на разгрузку, сначала бросали якорь во внутренней гавани, расположенной между берегом и мысом, и лишь потом подходили к причалу. Из окон третьего этажа дома капитана Сидония открывался великолепный вид на лес покачивающихся мачт.
Сантьяго знал наизусть каждый камешек булыжной мостовой по дороге к Педро и мог бы пройти туда и обратно с завязанными глазами. Сразу за первым поворотом улицы угол дома был обложен черными мраморными плитами с высеченным на них изображением ангела. На этом углу пятьдесят лет назад монах обители святого Викториана преподобный отец Гаудиос увидел стоящего над Кадисом ангела-губителя. Тот держал в одной руке огненный меч, а в другой трубу, и отец Гаудиос поначалу решил, будто наступил день Великого Суда. Быстро сотворив покаянную молитву, он приготовился вручить свою душу Создателю, но вдруг понял, что ангел пришел судить не весь мир, а только Кадис.
– Да, да, – повторял падре Бартоломео, рассказывая эту историю, – пятьдесят лет назад Кадис являл собой вертеп безнравственности и рассадник суеверия. Моряки, перекатная голь и шваль, устремлялись в наш город со всех христианских королевств Иберийского полуострова. Чтобы описать бесчинства, творившиеся на припортовых улицах, просто не хватит слов. Таверны превратились в притоны, бодеги переполнились скверной, приличная женщина не могла без опаски выйти из дому, на каждом шагу ее поджидали насмешки и непристойные предложения. И переполнилась чаша терпения, словно на древний Содом или Ниневию послал Господь ангела перевернуть Кадис!
Разгадав Божественный замысел, отец Гаудиос рухнул на колени прямо на углу двух улиц и вознес молитву о спасении.
– Разве Ты погубишь невинных вместе с преступными? – со слезами на глазах вопрошал Небесного Отца отец Гаудиос. – Неужели десница Твоя крушит всех без разбора? Прошу, останови наказание, пусть ангел разит лишь нечестивых, а праведных обойдет стороной!
– Хорошо говоришь, сын мой! – услышал отец Гаудиос голос с Неба. – Будь по-твоему.
И вострубил ангел в трубу, и опустил меч на город, и начался мор, тяжкое поветрие, которое Кадис не знал до тех пор и, надеюсь, больше никогда не узнает. И вымерли все нечестивцы, воры, убийцы, богохульники и прелюбодеи, а в домах праведников были свет и веселье.
В честь той молитвы благодарные жители Кадиса украсили угол дома, возле которого стоял на коленях святой отец Гаудиос, черными мраморными плитами. Цвет камня напоминает о поветрии, черной болезни, а изображение ангела – о силе, которая скрыта в устах праведных. Поэтому, дети мои, – тут падре Бартоломео назидательно поднимал вверх указательный палец, – проходя мимо святого угла, задержитесь и вознесите благодарность Всевышнему. Много не нужно, достаточно произнести «Ангельское приветствие» или «Молитву Святому духу». Всегда хорошо также добавить Pater noster и «Радуйся, Дева Мария».
Следующая улица Аделантадо по дороге к дому капитана Сидония представлялась жителям Кадиса одним из прекраснейших мест на свете.
– Найдется ли где-нибудь подобное нашей Аделантадо? – гордо восклицали они. – Разве только в Мадриде или Риме можно отыскать семь столь великолепных домов, выстроенных в одну потрясающе ровную линию! Только представьте, сплошная гладь изукрашенных каменных фасадов от особняка префекта Колона до дворца Алонзо Эрнандеса! И после этого заезжие канальи, много о себе воображающие, имеют наглость считать, будто в провинции не знают, что такое красота!
А собор! Аделантадо выходит прямо на площадь, и тут изумленному взору человеческому открывается неземное совершенство. Гордые жители Кадиса имели все основания называть собор божественным! Магистр Лопес де Номенативус, настоятель собора, еще в прошлом веке окрестил его колокольню pulchra augustana, то есть августейшая красавица.
О, эти полукруглые окна на верхушке колокольни, шесть соразмернейших провалов между нежнейших колонн с капителями, украшенными тончайшей лепкой. Снизу, разумеется, невозможно разглядеть детали, но, если подняться наверх и высунуть голову через одно из окон, что за чудное зрелище предстанет перед восхищенным наблюдателем!
Перейдя через площадь, Сантьяго оказывался на уходящей к порту улочке, узкой и темной из-за высоких домов, тесно прижавшихся друг к другу. В одном из них, на последнем этаже, жил Педро с матерью и двумя старшими сестрами. Капитан Сидония постоянно отсутствовал: его судно, трехмачтовая каракка «Санта Катарина», без устали рыскало по Средиземному морю, перевозя товары гранда де Мена из того места, где они дешевле, туда, где они дороже.