Яков Пикин – Записки телерепортёра. Книга вторая. Призрак счастья (страница 4)

Короче, я деликатно намекну Тарасу, что ему стоило бы одеться. Он послушно зашёл в душ, обернулся там полотенцем, а затем вернулся и снова принялся сыпать цитатами.

Я постоянно думал о том, как бы поделикатней заткнуть его фонтан, но ничего путного придумать не мог и Тарас продолжал. Более того, теперь, отделённый от улицы непроницаемыми, толстыми стенами гостиницы, он абсолютно распоясался.

Окончательно стало ясно, что Тарас не просто любитель средневековых пьес, а фанатичный шекспировед, откуда и была, видимо, его очевидная внешняя схожесть с этим автором.

Читая стихи, он то и дело заламывал руки, вспоминая сцену из «Макбета» или «Укрощении строптивой», а то вдруг вскидывал голову, читая дактили, или замирал, как вкопанный возле кондиционера, обдуваемый холодным бризом и бормоча очередной монолог. Закончив с Бьянкой, которая, кажется, опьяняла его не хуже одноимённого вермута, он, бросившись вдруг на соседнюю с моей кровать, заявил, что восхищается королём Генри, который убил эту проститутку Анну Буллен. Полежав немного, он зачем то опять решил вернуться к Макбету, для чего, вскочив, подбежал к окну и, обмотавшись занавеской, стал цитировать:

«Ты женщиной рожден. Каким мечом

Ни угрожал бы женщиной рожденный,

Я буду цел без всякой обороны!»

(«Макбет», акт 5, сцена 7)

Затем, пробормотав: «ну, это слабое место. Вот сильное:

« …В мужское платье я переоденусь!

Привешу сбоку я короткий меч

(тут он показал рукой на свой «меч», отчего я нервно хихикнул)

Рогатину возьму: тогда пусть в сердце

Какой угодно женский страх таится-

Приму я вид воинственный и наглый,

( в этом месте Тарас срывал с себя занавеску)

Как многие трусливые мужчины,

Что робость прикрывают смелым видом.

(«Как Вам это понравится?» акт1-й, сцена 3»)

Надо ли говорить, как он мне надоел! Кроме того, я изнывал от жары. Уже было окончательно ясно, что американский кондиционер не может справиться с накалом английских страстей в этой старой гостинице, построенной пусть не в конце 16-го века, но в начале 20-го.

Солнце над Нью–Йорком начало клониться к закату, а мы с Тарасом все никак не могли приступить к супу, который я успел сварить между королём Ричардом и Генрихом Восьмым. Устав от готовки, я снова разделся и лёг на кровать. Тарас будто только этого и ждал.

Одевшись, а потом снова раздевшись, он с готовностью присел на соседнюю кровать. Я посмотрел на радостное выражение его лица и понял: нет, лучше мне не раздеваться до трусов. Кто знает, что у этого парня на уме.

Но потом, в забывчивости я встал и начал переодеваться к обеду и Тарас, едва увидел меня без брюк, тут же бросился ко мне со словами: «постой! Ты просто должен послушать это!..» Я быстренько натянул первые попавшиеся штаны, торчащий из чемодана, сделал посильнее ветер из кондиционера и устроившись поудобней на кровати, стал проклинать своего школьного преподавателя по литературе, которая учила меня любить талант в других, а не в себе.

Занавески в нашей комнате, тем временем, уже стояли колом. Должен признаться, за Тарасом было интересно наблюдать. Декламируя, он ни секунды не оставался на месте: ходил, прыгал, ползал, приседал в поклонах. Во время монолога из «Макбет», он побежал на кухню, схватил там морковь и стал вращать ей на манер клинка. При этом он бросал на меня такие хищные взгляды, да так, что мне сделалось не по себе. Вначале я был не очень обеспокоен этим его поведением. Мало ли, что? Во –первых, перелёт был долгий. И опять же, может, перегрелся под западным солнцем человек! С кем не бывает? Но постепенно я стал приходить к выводу, что «вечер перестает быть томным», как бы сказал герой Алексея Баталова в фильме «Москва слезам не верит»!

Глядя на напоминающего одетого в плащ призрака отца Гамлета занавес, болтающийся в воздухе, я уже начал завидовать Полонию, который хотя бы вовремя умер, посоветовав перед этим сыну: «всем жалуй ухо, голос лишь немногим»!

Украдкой я иногда поглядывал на часы, мечтая отправить эту сумасшедшую Офелию в мужском обличье куда-нибудь подальше. Но она категорически не хотела идти никуда одна, и я, стиснув зубы, был вынужден продолжать слушать всё новые отрывки из трагедий, которые мне уже, если честно, порядком осточертели.

Наконец, когда шекспировед стал повторяться, я не преминул ему об этом заметить. «Нет! Этого не было!», горячо начал возражать он. «Это был другой отрывок!». «Да? Ну, ладно», миролюбиво соглашался я. Портить отношения с соседом в первый же день мне не хотелось. Так мы играли в театр «Глобус» примерно до восьми вечера по местному времени.

В девятом часу, когда я понял, что Тарас не оставляет попыток меня любым способом соблазнить, я стал делать вид, что не понимаю, на что именно он намекает. Уловив мое настроение, Тарас стал как –то нервничать, перескакивать с акта на акт, запинаться, запас цитат у него заметно уменьшился. Было ясно, что он вложил в свою первую попытку, все, что у него было, и теперь его машина совращения стала буксовать и давать сбои. Однако он не торопился выбрасывать белый флаг:

– Что еще? – Закидывая голову, как поэт Серебряного века, спрашивал он, кладя руку тыльной стороной себе на лоб.

– Ты еще «быть или не быть» не читал, – с усмешкой напомнил я ему.

– Ненавижу Гамлета! - Взвился вдруг Тарас.- Чудовищная по своей бездарности вещь! Нет, сначала я ее любил, - поправился он - как все, пока вдруг не понял ее истинную подоплеку. Конечно, Гамлет и Гораций были любовниками! Это увидит любой, кто хоть раз внимательно прочитает книгу. Гамлет – кровавый, ужасный, отвратительный урод! Он не мог любить женщин, он ненавидел мать! Тарас принял театральную позу и тут же процитировал:

Еще и соль ее бесчестных слез

На покрасневших веках не исчезла

Как вышла замуж. Гнусная поспешность-

Так броситься на одр кровосмешенья!

(«Гамлет». Сцена вторая.)

- Все, все там проникнуто ядом кровосмешения! Ты помнишь? ( я, кстати, не помнил) Офелия…бедная девочка! Ясно же, что Лаэрт с ней спал!

– По-моему, в пьесе об этом ни слова…-попытался возразить я.

– Еще бы! Средневековая Англия, в театре на сцене только мужчины: сильные, мускулистые атлеты с красивыми, как у богов телами! Трико, делающие выпуклыми напряжённые гениталии! О, об этом невозможно сейчас говорить открыто! Тема женщин под запретом, как и их тело…А инцест – о, ужас! Что ты! Даже намек на это невозможен – сожгли бы театр! Но я тебе точно говорю, она с ним совокуплялась! Это видно из характера монологов. Я к сожалению сейчас не помню на память, но если ты приедешь ко мне домой, когда мы вернемся в Москву…

Тут он бросил на меня такой томный и выжидающий взгляд, полный затаенной надежды, что я чуть было не расхохотался.

– Как ты красиво улыбаешься, – сказал он вдруг нежно.

– Так что там Гамлет? – Увёл я разговор с опасной темы, отведя я глаза в сторону.

– Ах, да, Гамлет…-сказал он. – Господи, да что о нем говорить! Разборка педиков в маленьком Лондоне!

- Точнее, в Роскилле, - поправил его я, проявив эрудицию.

– Нет, именно в Лондоне! - Тарас хохотнул своей, как ему показалось, удачной шутке. – Шекспир, конечно, все это не с потолка все взял. Он из этих…- здесь мой сосед скосил в сторону глаза, отгрыз половину неочищенной морковки и стал нервно жевать, беспокойно бегая глазами по полу:

– Я имею в виду по духу. – Продолжи л он. - Закрытое театральное сообщество, вокруг одни мужики…Это мое открытие!

Тарас сбегал на кухню и взял ещё одну морковку. По-моему, последнюю. С ней он опять победоносно проследовал, как с жезлом к окну. Там он снова накинул на себя занавеску: «To be or not to be. That is the question!» Хи – хи! На самом деле он думал не «быть или не быть», а с кем быть! Вот в чем вопрос! Не понимаю, как до этого не додумались все эти шекспироведы, все же очевидно. Когда–нибудь напишу об этом книгу. Назову ее «Гамлет, как изнанка Шекспира».

– А наш борщ ведь готов? – Без перехода спросил он.

- Давно, - кивнул я, вставая и делая шаг в сторону кухни. – Поедим?

– Нет, я ещё не проголодался, - отрезал Шекспировед, заставив меня разочарованно сесть обратно. - Ха-ха, кому сказать, что в Америке проблема купить обычную капусту! Не поверят…

В самом деле, по дороге в гостиницу, как я уже говорил, мы остановились возле овощного развала, чтобы купить продукты. Пока я выбирал, шекспировед, с выражением непередаваемого умиления на лице, наблюдал за тем, как я покупал для нас картошку, капусту, зелень, овощи, мясо... Лишь позже я сообразил, откуда возникло у него это выражение: ведь я это покупал, чтобы мы съели это потом вместе! Вот, что его умиляло! То, что в России казалось немыслимым, в Америке могло стать явью.

С капустой, в самом деле, у нас произошла заминка. Вместо привычного для нас савойского кочна, нам несколько раз пытались всучить обычный листовой салат.

– Послушайте, как называется ваш русский суп? – Измученный нашими туманными объяснениями на английском, обратился ко мне пуэрториканец - продавец в овощной лавке.

– Schi, – сказал я.

– Shit? – Удивленно переспросил он.

– Сам ты «щит»! – Грубо обругал его шекспировед, выхватывая из бушующего зеленью овощного ряда нужную капусту и засовывая ее в пакет.

Потом мы ещё долго смеялись над этим случаем и, каждый раз, когда это делали, Тарас смотрел на него влюблёнными глазами и говорил: «боже, какая у тебя красивая улыбка!», чем, по правде сказать, сильно смущал меня.