Яков Пикин – Грешным делом (страница 2)

– Оделась, главное, блин, как в кино. – Ворчала она, выпуская пар изо рта и поглядывая на двери.. – Думала, сразу пустят.

– Да, ты, Риммк, вечно прямо как будто сейчас лето на дворе выступаешь…– захихикала более удачливая в плане одежды её подруга. – В лёгком весе!

Обе девушки, и та, что в шапке с кокардой и та, что в габардиновом пальто, зашлись тихим, как пламя свечки, вымученным смехом.

– А чего побаиваться -то, – глядя в сторону и тем показывая, что она не желает стать предметом насмешек, шмыгнула носом Риммка. Но, видя, что подруги продолжают, дрожа хихикать, решила окоротить их, заявив громко, но не настолько, чтобы к ним стали поворачиваться:

– На себя бы посмотрели! Кикиморы болотные! Закутались, как бабки, а всё туда же – на танцы они, блин, собрались!

Девушки, прямо как колокольчики на ветру, зашлись снова тихим душевным хихиканьем, и, пошмыгав после этого носами, снова устремили свой взор на школьные двери, которые пока ещё оставались закрытыми.

У самых дверей школы в это время тоже толпился народ. Некоторые старшеклассницы там были в дублёнках, что позволяло им прийти раньше и ждать с комфортом. Возле них приплясывали мальчики, хорошо и даже модно, но будто специально не тепло одетые, в драповые полупальто, короткие шарфики и вязаные шапочки. Это были мажоры. К их одежде вопросов не было, потому что все понимали, одеты они так вовсе не от бедности, а просто у них был такой форс. Звали таких мальчиков в школе «голубки». С ударением на последний слог.

Стоять на холоде в лёгкой одежде, делая вид, что тебе чертовски весело, был способен далеко не каждый. А если это удавалось сделать к тому же изящно и красиво, то девушки в дублёнках начисляли за это дополнительные баллы, поскольку они были нормальными и понимали, что стоять на холоде в летних полуботинках, которые промерзают насквозь через минуту, после того, как вы них выйдешь, было своего рода подвигом.

Иногда какой–нибудь из юных мажоров, поворачивался к толпе, заполонившую плотно весь школьный двор и начинавшую рассеиваться только где –то у его границ, там, где уже росли деревья и начинался школьный сквер, окидывал её взглядом, а потом, похвалив себя в очередной раз за то, что он раньше всех занял очередь к школьным дверям и теперь него есть все шансы попасть на танцевальный вечер, с довольным видом снова отворачивался.

В группке ребят, стоявших под самыми ступенями, возле бетонного куба, служившего чем –то вроде возвышения, тоже считали, что их шансы попасть на вечер весьма велики.

– Пруня, а сегодня дискотека или группа? – Покосившись на подпрыгивающих от холода девушек в дублёнках, спросил один из тех, кто стоял у возвышения-куба и пришёл к школе сразу вслед за мажорами.

Спрашивал это голубоглазый увалень с добрым лицом, рыжий, веснушчатый и с носом картошкой. Фамилия его была Мыхин. Звали его Коля. Коля Мыхин был полной противоположностью тому, у кого он спрашивал – Пруни.

Пруня было прозвище Сигизмунда Прунского, наполовину еврея, наполовину поляка. На голове у Пруни красовалось целое воронье гнездо чёрных, спутанных волос. Был он коренастым, некрасивым, короткошеим, карикатурно губастым, с хмурым, вечно недовольным лицом, мясистым, даже чересчур носом и стопами, размера наверно пятидесятого, которые он широко расставлял в стороны, когда ходил, да и когда стоял тоже. На Пруне были те же советские синие джинсы с отвисшим задом и чёрная удлинённая куртка из кожзама, которую он носил зимой, весной и осенью. На затылке у Пруни красовалась чёрная вязаная шапочка с рисунком, делавшей её похожей на татарскую тюбетейку или еврейскую кипу.

– Группа. А, может, нет. Чёрт его знает. – Чавкнул он глухим с хрипотцой голосом. Сказав, Пруня замолчал с недовольным видом, покосившись на Мыхина. Чего, мол, ерунду спрашиваешь? Зайдёшь и сам всё увидишь.

Пруня и Мыхин были завсегдатаями на школьных вечерах. Куда бы кто -то не пришёл, он всюду встречал эту парочку. Не запомнить их было невозможно. Один всегда стоял с таким весёлым и счастливым видом, будто его только что объявили победителем Всесоюзной лотереи. А другой рядом с ним вечно был хмурый, недовольный, с тёмным, как у сарацина лицом – делает же таких природа!– и выражением на нём, будто ему поручили объявить о неплатёжеспособности всех вокруг, кроме него и его приятеля.

– Так группа или нет? – Выдержав приличную паузу, опять спросил Пруню рыжий. У него была такая привычка – задавать одни и те же вопросы, будто он во что бы то ни стало хотел разозлить своей тупостью. И Пруня часто и реагировал на это так, будто у него сейчас сдадут нервы от непонятливости друга:

– Группа. – Буркнул он.– Или нет. Чего ты меня спрашиваешь? Я что тебе– справочное бюро?!

Однако ещё через паузу, он снисходительно добавил:

– Вообще-то я вчера слышал, что группа. Причём новая. Руководит Тарас Зимкин, между прочим, мой сосед по дому.

Мыхин, перестав топтаться, повернулся к Пруне и посмотрел на него так, как конструкторы смотрят на вошедшую в их бюро кассиршу из бухгалтерии – без симпатии, потому что до зарплаты ещё далеко, но с уважением.

– Погодите, это тот, у которого папу Авангардом зовут? – Вклинился вдруг в их разговор прилежного вида очкарик, явно не мажор, потому что на нём были тёплые ботинки и пальто с цегейковым воротником, да плюс ещё шапка из кролика. Кажется, очкарик учился играть на гитаре, потому что пока он стоял он только и делал, что отбивал на холоде такт ногой, мыча при этом что -то про себя и, «беря» баре-аккорды то на груди, то на плече или локте в огромных на два размера больше с папиной руки перчатках.

– Да, точно, который оркестром у нас в Летнем парке дирижирует. – Не глядя на очкарика, а, вернее глядя строго перед собой, нехотя ответил Пруня. Он не любил, когда чужие встревали в их разговор.

– А как называется команда? – Спросил «очкарик», сунув свою голову через плечо Прунскому.

– Не знаю. – Отодвинул его голову рукой обратно Пруня.– Говорят они Битлов лабают. Я хочу послушать.

Всем своим видом Пруня показывал, что он не из тех, с кем запросто можно свести знакомство. Поняв это, парень отстал и больше не задавал ему вопросов.

– Правда что ли Битлов? – Обрадовался Мыхин. – Я слышал, как они репетируют. Пол -часа под окнами актового зала как -то раз простоял вместо химии– ух, вот классный у них солист. Лео его, кажется, зовут. «Чайлд ин Тайм» пел фальцетом, так здорово, от Иена Гиллана не отличишь!

– Трактор ты рыжий! – Глухо пожурил друга Пруня.

– Чего это? – Обиделся рыжий.

– Да ничего. Гиллан – звезда «Дип Пёпл», солист известной рок –группы. А этот визжит, как порос и толку никакого, нашёл с кем сравнить!

Огорчённый жёсткой выволочкой его знакомого, рыжий замолчал, отвернувшись и начав смотреть в другую сторону. Пруня, глянув на товарища, чмокнув, тоже отвернулся и замолчал с недовольным видом. Они часто ссорились и также часто мирились.

–Нет, он хорошо голосит, – повернувшись опять к Пруне, будто ничего не случилось, попытался настоять на своём рыжий.

Пруня отмахнулся от него, как от назойливого овода, сделав недовольную мину. Ещё один стоящий рядом с ними, но как –то отдельно, молодой человек с угреватым лицом, в коротенькой куртке, сшитой явно в ателье и таких же сшитых на заказ брюках, впервые, похоже, здесь оказавшийся и прислушивавшийся всё это время к их разговору, услышав знакомое английское название, выглянув из –за Мыхина, спросил обоих друзей, с явным намерением тоже влиться в беседу:

– А они чего «Дип Пёпл» сегодня будут лабать? Вот круто! Я бы очень хотел послушать…

– Ещё один дебил, -едко прокомментировал Пруня, чмокнув губами и посмотрев на Мыхина, будто говоря этим: что поделаешь, есть ещё такие в нашем городе, надо с этим мириться.

– Какой Дип Пёпл? – Не поворачивая головы, проворчал, глядя перед собой, Пруня. – Песни советских композиторов не хочешь? В лучшем случае «Битлз», да и то вряд ли…

Он всё –таки покосился на спросившего.

– А-а…-разочарованно протянул угреватый и отошёл чуть назад.

– Вот те и «а-а…»! – Не обернувшись, посмотрел прямо перед собой Пруня.

Рыжий от после этого их разговора весело заулыбался. Ему нравилась манера приятеля гундеть в нос и быть вечно недовольным, он воспринимал это, как некую особую манеру общаться друга и в тайне гордился им.

Угреватый, отойдя на шаг от Пруни, замер там с таким видом, будто его не поняли и спросить он хотел совсем другое, но больше уже тоже ничего не спрашивал.

Падал пушистый снег. Угрюмо и безрадостно плыли по холодному небу серые неприветливые тучи. Голые ветки деревьев, будто солидаризируясь с молодёжью на школьном дворе, сжались и словно подобрались, не в силах противостоять холоду. Откуда –то из глубины школы иногда доносились резкие, но в то же время пленительные барабанные дроби и следом за ними ещё звонкие, бьющие в самое сердце звуки креш-тарелок.

– Ну, когда они уже…– не договорив, захныкала от нетерпения одна из девушек рядом, притоптывая ножкой от холода.

В этот момент петли школьных дверей, наконец, скрипнули, одна из половинок распахнулась и властный голос Ивана Лихолетова из предбанника сказал:

– Проходим по одному. Не напираем!

Директор школы Людмиласанна и завуч Мария Ивановна обернулись как раз в тот момент, когда разноцветная толпа за их спинами с радостными лицами хлынула в рекреацию школы, на ходу раздеваясь, подкрашиваясь, отирая платочками с лиц мокрый снег и поправляя воротники. Девушки тут же начали поправлять причёски, парни от них не отставали и перед вскоре единственным большим зеркалом в холле, выстроилась целая очередь.