Яков Морозевич – Комната №3 (страница 1)

Яков Морозевич

Комната №3

***

– А что это за дверь? Вы открыли все остальные, почему эту пропустили?

– А, эта? Всего лишь номер три. Обычная кладовая, господа, – хозяин ответил с улыбкой. – Иногда, правда, мы используем её как спальню, если не хватает мест. Томми, наш клерк, вы его видели внизу, ночевал тут вчера. Но в обычный список она не входит. Хотите взглянуть?

– Разумеется. Как вы понимаете, мы обязаны осмотреть все комнаты в этом доме, независимо от того, входят они в ваш список или нет.

– Хорошо. Ключа от этой у меня с собой… хотя нет, есть! Вот он, господа, – сказал он, распахивая дверь и прижимая её к стене. – Видите? Она не больше подходит под описание той девушки, чем остальные. И другой комнаты у меня нет. Вы осмотрели весь передний фасад – это последняя в задней части. Придётся поверить нам на слово: старушка здесь никогда не бывала.

Двое мужчин, к которым он обратился, вглядывались в тёмные углы комнаты. Один из них – высокий, удивительно красивый молодой человек с серьёзной манерой держаться – шагнул внутрь. Это был фермер, живущий неподалеку, недавно назначенный заместителем шерифа после череды краж лошадей в округе.

– Любопытно, – сказал он, окинув комнату быстрым взглядом. – Обои совсем не такие, как она описывала. Она говорила о них очень подробно: грязно-розовые, с крупными завитками, которые будто шевелятся, если долго смотреть. А здесь – синие полоски. В остальном…

– Пойдём вниз, – предложил второй мужчина. Судя по тому, как внимательно к нему прислушивались, даже к самым обычным словам, он явно был человеком с авторитетом. – Здесь холодно. Я хотел бы задать молодой леди ещё несколько вопросов. Мистер Брин, – повернулся он к хозяину, – не сомневаюсь в вашей честности, но всё же давайте дадим этой несчастной девушке ещё один шанс. Я считаю, каждый достоин его.

– Моя репутация в ваших руках, коронер Блэр, – спокойно ответил тот. А потом, чуть тише: – Моя репутация – выше слов явно не в себе девушки.

Эти слова повисли в воздухе.

Когда третий мужчина двинулся вслед за двумя другими в холл, он, казалось, уловил это эхо, потому что невольно оглянулся, как будто ожидая какого-то противоречия, доносящегося до него с голых и унылых стен, которые он покидал. Но никакого противоречия не последовало. Напротив, он, казалось, прочитал там подтверждение простого и не озлобленного заявления хозяина. Темно-синие обои с их старомодными и неинтересными полосками, казалось, уродовали стены уже много лет. Они были не только загрязнены от старости, но и кое-где их покрывали огромные, выцветшие пятна, особенно вокруг дымохода, в верхнем левом углу. Конечно, он не сомневался в столь очевидных доказательствах. И тут его взгляд столкнулся со взглядом Брина, и, резко остановившись, он поспешил за своим товарищем, который теперь шагал по узкому проходу к более широкому залу впереди. Пришла ли ему в голову мысль оглянуться перед тем, как свернуть за угол? Кто знает. Но даже если бы и оглянулся – вряд ли он что-то заметил бы.

Закрывающаяся за его спиной дверь. Осторожная рука. Скользящие, бесшумные шаги. Что из этого могло вызвать подозрения?

Ничего – если речь идёт о Сайласе Брине. Ничего. И, возможно, к лучшему, что он не оглянулся: это позволило ему полностью сосредоточиться на том, что ждало его внизу.

Гостиница «Три вилки» давно канула в прошлое, но в то время, о котором я рассказываю, это было хорошо известное, хотя и малопосещаемое заведение. Она стояла чуть в стороне от шоссе, на опушке леса, раскинувшегося между Честером и Дэнтоном – двумя городами в южном Огайо. Здание было старым, с налётом старины и намеком на английские традиции, унаследованных от первого владельца. Несмотря на то, что она находилась так близко от двух процветающих городов, она сохраняла свою атмосферу: иллюзию удаленности от городской жизни и городских обычаев. В какой-то мере этому способствовал лес, почти полностью окружавший дом, но ещё больше характер самого хозяина: человек, всей душой приверженный старине. Это ощущалось во всём – даже в древнем дверном проёме со старыми, ещё пузырчатыми стеклами.

Летом сюда иногда приезжали любители уединения и природы. Но случайных постояльцев «Три вилки» редко устраивала: уют и тишина привлекали не всех. Порой случалось, что ночью здесь не хватало мест, а на следующий день – пусто, если не считать нескольких постоянных гостей, которые возвращались сюда из года в год – ради леса, тишины и учтивого, молчаливого персонала.

Сама постройка была деревянной: высокая фасадная часть выходила к шоссе, а задняя часть низко оседала к земле. Здесь и там по фасаду тянулась полоса грубой старинной резьбы – простоватой, но выразительной.

Эти верхние части фасада были, по меркам гостиницы, новыми – им было всего около ста лет. Зато та часть здания, которую теперь называют пристройкой, с узкими проходами, где мы впервые встретили уже знакомых вам людей, была как раз старым, оригинальным домом. Когда-то, возможно, он ловил солнечный свет и ветер с долины, к которой выходил, но теперь был со всех сторон зажат дворами и хозпостройками – и считался самой неприглядной частью всего дома. А номер три, в свою очередь, – самой неприглядной из всех комнат. Что, впрочем, многое говорит и о ней, и о доме в целом.

Но не будем отвлекаться от наших новых знакомых и их странного поручения. Как я уже упоминал, эта таверна с любопытным названием (названием, кстати, совершенно не соответствующим её положению на прямой, как стрела, дороге) с южной стороны выходила к тракту и широкой равнине с переменчивым рельефом. Благодаря этому передние комнаты были светлыми даже в пасмурную погоду. Зато северные – особенно в глубине дома – были иными. Они никогда не казались приветливыми, а ближе к вечеру становились такими тёмными, что уже к трём часам дня приходилось зажигать лампы.

Так было и сегодня – в дальней гостиной, куда как раз вошли трое. В комнате уже горела лампа, хотя с улицы ещё пробивался тусклый дневной свет. И в этом неуверенном свете перед ними проступила женская фигура – такая, что в любое время и в любом месте привлекла бы взгляд. Но сейчас, в этот момент сомнений и тревоги, она поражала воображение с такой силой, что, вероятно, оставалась в памяти, если не в сердце, каждого, кто смотрел на неё с сочувствием.

Я бы хотел описать её такой, какой она предстала в тот миг – потому что именно это первое впечатление повлияло на поведение человека, который, как вы помните, остался не вполне удовлетворённым осмотром наверху.

Она была молода. Стройная, но полная внутренней силы. Черты её лица терялись за пламенем глаз и живым, глубоким красным цветом губ – свежих, но решительных. Она стояла настороженно – как будто охраняла укрытую фигуру, лежавшую на диване в дальнем углу комнаты.

В её взгляде, в позе, в молчаливом жесте – раскрытая ладонь, преграждающая путь – читалось: «Не подходите». Это был немой приказ от души, знающей свои права и готовой их защищать.

Увидев, как их появление было встречено, хозяин дома сделал шаг вперёд и, слегка поклонившись, попытался сгладить ситуацию.

– Прошу прощения, – сказал он. – Эти господа – доктор Блэр, коронер из Честера, и мистер Харпер – хотели бы задать вам ещё несколько вопросов о смерти вашей матери. Уверен, вы не откажете.

Она медленно повернула голову. Взгляд встретился с его глазами.

– Я этого жду, – сказала она тихо, сдержанно. Но, заметив его явное сочувствие, побледнела. Губы посерели. Она инстинктивно отдёрнула руку, которую всё ещё держала протянутой, и растерянно оглянулась, словно искала опоры. Это движение тронуло молодого человека, и он сказал:

– В таком случае, правда не должна быть трудной. Уверен, мисс всё объяснит. Доктор Блэр, вы готовы её выслушать?

Коронер, до этого молчавший, скорее всего, поражённый её внешностью, поднял голову. Он поклонился сдержанно, почти холодно, и ответил:

– Мы, конечно, выслушаем. Но факты уже известны. Женщина, которую она называет матерью, была найдена утром в лесу. Лежала лицом вниз. Мертва. Сильный удар о корень. Встать она не смогла. Если её дочь была рядом, то она убежала, даже не попытавшись помочь. Характер раны, её расположение и прочие детали подтверждают это. Но, повторяю, мы выслушаем. Она имеет право говорить. Так что, если вы действительно её дочь, разве не в лесу умерла ваша мать? Без выдумок, мисс. Только факты.

Она взглянула на всех, но говорила для одного.

– Господа… если моя мать умерла в лесу, а я не отрицаю, что это возможно, то произошло это только после того, как она побывала в этом доме. Мы прибыли вместе. Ей дали комнату. Я видела эту комнату. И видела её в ней. Это не может быть ошибкой. Если я ошибаюсь – значит, я сошла с ума. Но в это мне трудно поверить.

– Мистер Брин, миссис Мэй прибыла вместе с мисс Мэй? – спросил Харпер у хозяина.

– Она так сказала, – ответил тот, пожав плечами с выражением сочувствия. – И я верю, что она говорила искренне. Но спросите Томми – он весь вечер просидел в холле. Спросите мою жену – она провела молодую леди в её комнату. Спросите любого, кто был вчера в гостинице. Все подтвердят: мисс Мэй пришла одна. Ужинать отказалась, но потребовала комнату. Когда я колебался, стоит ли её селить, она объяснила: были неприятности в Честере, уехала в спешке. Сказала, что мать приедет следом, и просила сообщить ей, если та появится. Но если заявится некий джентльмен, велела держать язык за зубами и не признавать, что в доме находится такая гостья.