Яков Канявский – Трагический эксперимент. Книга 10 (страница 5)
– У тех, кто работал в особлагах, брали расписки о неразглашении. Им запрещалось общаться с заключёнными и выяснять их имена. К спецлагерям приставлялись и спецчасти МВД с открытыми полномочиями на расстрелы, убийства, “особые меры” взысканий и т. п.».
Всего известно о 14 таких лагерях в СССР, одновременно функционировало не более 10. Большинство заключённых в Камышлаг приехали из особых лагерей Казахстана (Степного и Песчаного), где строили шахты. В Кузбассе они также должны были с нуля возвести шахту «Томусинская 1–2» (нынче шахта им. В. И. Ленина). Среди этапированных в Сибирь был и Лев Вознесенский, учёный-экономист, политический обозреватель, сын ректора ЛГУ. Он был арестован сразу после того, как по «Ленинградскому делу» казнили его родного дядю, главу Госплана СССР Николая Вознесенского, а также его брата и сестру – отца и тётку Льва Александровича.
В 1950 году постановлением особого совещания при МГБ СССР (то есть фактически без суда) его приговорили к 10 годам в ИТЛ по ст. 58–1В УК РСФСР.
«Четыре семьи от стара до мала. Отец, Николай Алексеевич и их сестра были расстреляны, остальные посажены и сосланы, даже бабушку 84 лет отправили в Туруханский край… Меня отправили на самые тяжёлые работы. Мы укладывали железнодорожные пути, тягая вверх по насыпи по колено в снегу тяжеленные рельсы и шпалы, долбили ломами глину в 50‐градусный мороз, ночи напролёт грузили цемент», – позднее рассказывал Лев Вознесенский…
«К середине 1951 г местное население вполне убедилось в том, что большинство из тех, кто был представлен ему в качестве “фашистов с руками по локоть в крови”, являются такими же советскими людьми, как и они сами (и может быть, газеты и не были уж так не правы, когда с восторгом писали о том, что наши объекты возводят… комсомольцы). Соответственно, возникли прямые и косвенные связи, неформальные отношения между заклеймёнными номерами заключёнными, с одной стороны, и прорабами, десятниками и прочими вольнонаёмными работниками, а через них и с более широкими кругами местного населения – с другой. Такое вопиющее нарушение спецрежима требовало вырвать нас из этой обстановки и переместить туда, где свободные граждане ещё не были испорчены тлетворными контактами с матёрыми “врагами народа”, которые, например, с высоких марксистских позиций объясняли молоденьким солдатам по их просьбе, что такое коммунизм. К тому же немало других глухих районов и запланированных крупных новостроек ожидали тех, кого уже давно приучили начинать с нуля и на голом месте создавать то, чем потом гордилась страна».
Как вспоминал потом Лев Вознесенский, в особлагах всё было направлено на унижение политзаключённого, «на постепенное превращение его в бессловное животное, занятого только проблемой физического выживания любой ценой». Здесь у людей не было имён, прошлого, званий – лишь номера. Даже сами надзиратели не всегда знали, кто скрывается под теми или иными цифрами. Ни для кого здесь не делали исключений: вне зависимости от заслуг, возраста и статуса, к зэку можно было обращаться лишь по номеру.
«Номера в особлагах представляли собой довольно большие белые лоскуты, на которых наносились чёрной краской крупные буквы и цифры. Во всех видах верхней одежды вырезали по четыре окна, в которые и вшивали эти тряпки с номерами. Один красовался на чём-то вроде фуражки, другой – на спине лагерной робы (назвать её формой язык не поворачивается), третий – у сердца, четвёртый – на брюках в районе левого колена. То же самое повторялось и на зимнем “обмундировании” – ватных брюках, ватнике, бушлате, и шапке, тем самым точки прицела на случай побега или неподчинения обозначались ясно и были хорошо видны даже в сумерках. Бесполезно было бы и сдирать номера, ведь под ними остались прямоугольные дыры. Впрочем, это лишь микроэлементы той системы уничтожения человека в человеке, которая сознательно насаждалась и культивировалась в сталинско-бериевском ГУЛАГе».
Наказание – будь то лишение похлёбки или водворение в карцер – можно было получить за что угодно: плохую работу, недостаточно громкий ответ на перекличке, ночные разговоры в бараке. Особо строгие наказания следовали, если заключённые умудрялись отправить письмо на волю. В таком случае в барак даже посреди ночи мог ворваться надзиратель с парой солдат-конвоиров и отвести проштрафившегося к оперуполномоченному «на разговор».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.