Яков Гордин – Русская дуэль. Мистики и охранители (страница 4)
Разумеется, герои нашей книги не имели и не могли иметь представления ни об экзистенциализме как системе представлений, ни о Хайдеггере, но проблемы они решали те же, по-иному оформляя их в своем сознании.
Для теоретиков экзистенциализма свобода – «тяжкое бремя, которое должен нести человек, поскольку он личность. Он может отказаться от своей свободы, перестать быть собой, стать „как все“, но только ценой отказа от себя как личности»[8].
Когда мы думаем о дуэльной практике Пушкина, мы должны помнить эту максиму, сформулированную через столетие.
Проблема дуэли-свободы теснейшим образом связана с проблемой смерти, над которой напряженно размышляли Пушкин, Баратынский, Лермонтов. Двое из них сделали «выбор своего Я», встав на черту, с которой открывается пространство бытия.
Примеры высокой русской дуэли в книге погружены в многообразную и пеструю стихию русской дуэльной практики XVIII–XIX веков. Высокая дуэль вырастала из этой стихии, процесс ее возникновения был своего рода кристаллизацией этой стихии, и, несмотря на то что в нашем повествовании она занимает достаточно скромное место, именно она является смысловым центром повествования.
Глава III
Дуэль и власть
Я ненавижу дуэли; это – варварство; на мой взгляд, в них нет ничего рыцарского.
Дворянское понятие о чести и бесчестии во внятном Пушкину обличии появилось в послепетровские времена. Честь времен местничества вырастала из сознания незыблемости места рода и человека в государственной структуре. Боярину или дворянину допетровских времен и в голову не приходило смывать оскорбление кровью на поединке или просто демонстрацией своей готовности убить или умереть ради чистоты репутации. В этом не было нужды. Государство регулировало отношения между подданными. И не потому, что оно было сильнее и зорче, чем после Петра. А потому, что благородные подданные больше доверяли государству и традиции и меньше связывали понятие чести со своей личностью. Если одному боярину за обиду выдавали другого головой, он считал себя удовлетворенным, хотя его заслуги в происходящем не было никакой. Все делала упорядоченность представлений о сословной ценности рода и человека, поддерживаемая царем. И потому в уложении царя Алексея Михайловича вообще не упоминалось наказание за дуэль, а провозглашалось нечто иное:
«А буде кто при царском величестве выймет на кого саблю или иное какое оружие и тем оружием кого ранит, и от той раны тот, кого он ранит, умрет, или в те же поры он кого до смерти убьет, и того убийца за то убийство самого казнити смертию. А хотя буде тот, кого тот убийца ранит, и не умрет, и того убийца по тому же казнити смертию».
Тут главное – обнажение оружия в присутствии государя, то есть более важен факт оскорбления величества насилием в его присутствии, чем факт схватки и ее результат. И речь идет здесь отнюдь не о дуэлях в точном смысле слова, а о любом вооруженном инциденте в соответствующей обстановке. Рубка на саблях на царском пиру никакого отношения к делам чести не имела.
Реформы Петра сломали и уничтожили эти представления.
Первый российский император внес в сознание русского дворянина принципиальную двойственность. С одной стороны, знаменитая формула «знатное дворянство по годности считать» порождала у хорошо служащего офицера самоуважение и сознание своей личностной ценности. С другой – каждый более чем когда-либо чувствовал себя рабом – без намека на личное достоинство – по отношению к царю и к государству.
Петр мечтал о невозможном: о самостоятельных, инициативных людях – гордых и свободных в деловой сфере и одновременно – рабах в сфере общественной. Но ощущать личную ответственность за судьбу государства и быть при этом его рабом – немыслимо. В умах и душах русских дворян многие десятилетия шла борьба двух этих взаимоисключающих начал, принимая самые удивительные формы – от поддержки самодержавия Анны Иоанновны в 1730 году до участия в дворцовых переворотах 1741 и 1762 годов. Эта длительная и жестокая борьба привела к образованию внутренне свободного дворянского меньшинства. О дворянском авангарде, достигшем наивысшего уровня самосознания в героях декабризма, именно об этом меньшинстве говорил Лев Толстой в 1858 году, отвергая претензии императора Александра II на приоритет правительства в деле освобождения крестьян:
«Только одно дворянство со времен Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом, и делом. Оно одно посылало в 〈18〉25 и 〈18〉48 годах, и во все царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы и, несмотря на все противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее…»
Рождение дворянского авангарда, проницательного и самоотверженного, готового жертвовать собой ради истинных интересов страны и государства, не желавшего мириться с пагубной двойственностью, заложенной Петром в общественный процесс, было едва ли не главным позитивным результатом «петровской революции». Результатом, которого первый император не хотел и не ожидал.
Пройдет более века, и два государственных деятеля – император Николай I и его министр народного просвещения Сергей Уваров – сделают безумную попытку перечеркнуть этот результат, изъять из общего исторического потока этот слой, вернуться к петровской мечте: просвещенный раб – идеальный подданный.
Появление дуэлей в России было неотъемлемой частью бурного процесса образования дворянского авангарда.
Право на поединок, которое, несмотря на жестокое давление власти, отстаивало послепетровское дворянство и особенно дворянский авангард, становилось сильным знаком независимости от деспотического государства. Самодержавие принципиально претендовало на право контролировать все сферы существования подданных, распоряжаться их жизнью и смертью. Сознательный дворянин, оставляя де-факто за собой право на дуэль, резко ограничивал влияние государства на свою жизнь. Право дуэли создавало сферу, в которой были равны все благородные, вне зависимости от знатности, богатства, служебного положения. Кроме разве что высших служебных степеней и членов императорской фамилии. Хотя в декабристские времена и это оказалось не безусловно.
Право на поединок стало для русского дворянина свидетельством его человеческого раскрепощения. Право на поединок стало правом самому решать – пускай ценой жизни – свою судьбу. Право на поединок стало мерилом не биологической, но общественной ценности личности. Оказалось, что для нового типа дворянина самоуважение важнее жизни. Причем для человека дворянского авангарда подлинное самоуважение доступно было лишь «другу человечества». Понятие чести не совмещалось с прозябанием, эгоизмом, общественной индифферентностью.
Но именно самоуважение вовсе не нужно было деспотическому государству. Самоуважение несовместимо с самоощущением раба. Проницательный Петр понял и предусмотрел возможность появления дуэлей и их реальный смысл. «Патент о поединках и начинании ссор» в «Уставе воинском» появился раньше, чем поединки успели сколько-нибудь распространиться в России. Это была превентивная мера, причем Петр явно ориентировался на германское антидуэльное законодательство. В конце XVII века в Германии издан был имперский закон, гласивший:
«Право судить и наказывать за преступление предоставлено Богом лишь одним государям. Поэтому если кто вызовет своего противника на дуэль на шпагах или пистолетах, пешим или конным, то будет приговорен к смертной казни, в каком бы чине он ни состоял. Труп его останется висеть на позорной виселице, имущество его будет конфисковано».
Зерно, разумеется, было в том, что дуэлянты посягали на высшее право государей – распоряжаться жизнью подданных. Недаром во Франции дуэль была объявлена оскорблением величества.
Представления Петра о тяжести вины дуэлянтов были строго определенными:
«Если случится, что двое на назначенное место выедут и один против другого шпаги обнажат, то Мы повелеваем таковых, хотя никто из оных уязвлен или умерщвлен не будет, без всякой милости, такожде и секундантов или свидетелей, на которых докажут, смертию казнить и оных пожитки описать. 〈…〉 Ежели же биться начнут и в том бою убиты и ранены будут, то как живые, так и мертвые повешены да будут».
С течением времени эти положения «Устава» приняли более развернутый вид:
«Все вызовы, драки и поединки через сие наистрожайше запрещаются таким образом, чтобы никто, хотя б кто он ни был, высока или низкого чина, прирожденный здешний или иноземец, хоть другой кто, словами, делом, знаками или иным чем к тому побужден или раззадорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызвать, ниже на поединок с ним на пистолетах или шпагах биться. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так кто и выйдет, иметь быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены оттого отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить».
И в следующем пункте:
«Ежели кто с кем поссорится и упросит секунданта (или посредственника) оного купно с секундантом, ежели пойдут и захотят на поединке биться, таким же образом, как и в прежнем артикуле упомянуто, наказать надлежит».