Яков Друскин – Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма (страница 12)
Пять или шесть лет у меня было сомнение (с августа 1934 года). Я знал, надо немного слицемерить, сказать себе: я верю, и вера вернулась бы. Но вера, основанная на лицемерии и лжи, хуже неверия. Надо было ждать или стараться что-то делать. Я старался, но, по-видимому, не так, как надо, и мало, я больше ждал. И она вернулась, пришла сама.
{Скорее, так: как Гоголь, я мог сказать: в Христе такая мудрость, что умом я понимаю: так мог говорить только Богочеловек, но веры нет. И еще: в ночь на 17 августа 1934 года вестники улетели, через семь лет вернулись. Был ли я эти семь лет не верующим? Во всяком случае, неверующим я не был. Я искал, ждал и иногда чувствовал: как бы скрытый от меня или за моей спиной, но Он есть.
По-настоящему, то есть для Бога, человек или верит, или не верит. Но так как бывает, что человек воображает, что верит, хотя и не верит, а только желает желать верить, или желает не верить, или думает, что не верит, хотя верит, то есть верит, но не знает, что верит, то у людей есть четыре категории: верующий, не неверующий, не верующий, неверующий. До некоторой степени эта классификация совпадает с следующей: активно верующий, пассивно верующий, адиафора в отношении веры или пассивно неверующий, активно неверующий. Самая худшая категория, может, даже не четвертая, а третья; активно неверующий может стать активно верующим, а пассивно неверующий ничем не станет. Так вот, к последним двум категориям я никогда не принадлежал, во всяком случае, с весны 1911-го. Различие же первой и второй категории можно определить так: чувствую я или не чувствую присутствие вестников. В ночь на 17 августа 34 года вестники меня покинули, через семь лет вернулись.
Затем, второе: и у активно, и у пассивно верующего бывают состояния актуальной и неактуальной веры. Но и в неактуальной пассивной вере сохраняется ощущение моей абсолютной инвариантности, и дает ее – Бог. У пассивно верующего бывают актуальные состояния веры, но реже, чем у активно верующего. Они были у меня, хотя и нечасто, и после того, как вестники меня покинули. И последнее: в наиболее актуальном состоянии веры часто кажется, что уже давно, может, никогда еще не было такой сильной веры; может даже показаться, что я вообще впервые узнал, что такое вера. В то время – в самом конце ноября или в декабре 1941-го – у меня было актуальное состояние веры. Поэтому я и написал: вернулась вера.}
Почему я не крещусь? Потому что мне нравятся храмы, обряды, традиции. Крестившись, я бы потерял чистоту веры. Было бы больше радости и молитвы, но к истине затесалась бы фальшь.
Положивший руку на плуг и оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Божия. Я не могу не оглядываться назад и не представляю себе, что когда-либо смогу не оглядываться назад. Я могу день, месяц, год не оглядываться назад, но на всю жизнь отказаться не могу. Это последняя степень, и Евангелие не говорит, что она обязательна. Всё, что сотворил Бог, хорошо: и еда, и питье, и водка, и празднолюбие. Но если бы я достиг и предпоследней степени, но подумал: вот есть для меня еще последняя степень, и не постарался бы достичь ее, то в этом уже был бы грех. Греха нет в том, чтобы любить поесть и выпить, даже напиться, если это не делается непреодолимой страстью. Грех состоит в том, что, подумав: в этом нет греха и это даже хорошо, но было бы еще лучше не делать его, – и подумав так, не постараться исполнить. Я не знаю, большой ли это грех или нет, но если в чем-либо хорошем явилась мысль о лучшем, то не последовать этому всё же будет грехом и, по-моему, большим. Потому что в этой мысли я и есть я, и здесь я не хочу отдать себя самого Богу. Я согласен отдать всё: и работу, и душу, и мысли, но не себя самого – это большой грех. Причем я знаю и верю, что в этом и есть высшее блаженство, вернее, не верю, а, как сказано в символе веры, чаю. Потому что если бы я точно знал и верил, а не только чаял, то это было бы простым расчетом и, следовательно, не имело цены. Всякая другая религия устанавливает только обряды и требует часть души. Только Евангелие требует всю душу и, я чаю, дает больше всех. Оно уже и сейчас дает не как залог будущего, но даром, по благодати.
Если бы я сейчас отказался навсегда или на время от водки, от некоторых удовольствий, но не отказался бы от «Логического трактата», я получил бы некоторые неприятности, но приобрел бы очень мало, может, даже ничего. Возможно даже, что потерял бы, так как появились бы соблазны. Но отказ от трактата во славу Божию – это было бы и отказом от удовольствий, то есть при этом удовольствия стали бы греховными, – этот отказ от Бога ради Бога я не могу сейчас совершить – это значит не оглядываться назад.
Отказ от менее дорогого ради сохранения самого дорогого иногда может быть полезен как предварительное упражнение, вообще же есть некоторое лицемерие: на Тебе, Боже, что мне негоже. Мне кажется, к этому очень часто сводится аскетизм.
Вообще, грех не в удовольствии и не в том, что мне доставляет удовольствие или наслаждение, но в самом большем наслаждении. Если расположить все блага по силе удовольствия их для меня, то ни в одном нет греха, кроме того, которое будет для меня высшим. Если составить абсолютную шкалу благ: А – В – С —…, то для одного грехом будет А, для другого – В, для третьего – С и т. д., если они соответственно высшие. И даже не это грех. Если я наслаждаюсь всеми благами вплоть до того, которое высшее для меня, то в этом еще нет греха. Но если я подумал: пусть у меня будут семь благ, все они невинны и хороши, но вот есть восьмое благо, и оно еще лучше, но ради него надо отказаться от всех других, и, главное, от седьмого, которое казалось мне высшим, – подумать так и не сделать сразу же – это грех.
1942
3-го или 4-го умер Д. И. Так мне сказали вчера, и если это правда, то ушла часть жизни, часть мира. Ночью несколько раз снилось. Сны ищут оправдания смерти, и этой ночью смерть Д. И. была как-то объяснена, но я не помню как, помню только переломленный пучок прутьев.
В последнее время Д. И. говорил о жертве. Если его смерть – жертва, то слишком большая. Сейчас она обязывает.
Первым ушел Д. Д. в конце декабря.
Со смертью Д. Д. совпало начало моего растянувшегося отдыха и провал наступления. Затем – холод, истощение. Казалось, что уже конец всему. Ходить, во всяком случае, далеко я уже не могу почти два месяца. Евангелие не читал или очень редко. Но всё же я начал работать, хотя еще не по-настоящему. «Логический трактат». Когда я его писал, было так холодно и я так слаб, что больше получаса писать трудно было. Затем мы переехали в одну комнату. Становилось всё хуже, писать перестал.
Большое мгновение: утро, полутьма, грязь. Лида встает, я еще лежу, трудно встать, хотя хочется – от лежания болят кости, но страшно холода и движений. Это уже не жизнь, а полужизнь – двигаются тени в подземном царстве. Неделю или полторы назад стало совсем плохо, и я думал, что близок конец. Меня стали еще усиленнее подкармливать.
Самое сильное ощущение голода было перед моим отдыхом, то есть в декабре. Когда перестал работать и писать, стало хуже, росла жадность. Я чувствовал, как сохнут желания и чувства. Сейчас уже не хожу. Снова осложнение: возможен Лидин, может быть, и мамин отъезд. Наконец, смерть Д. И. – уже незаменимая жертва. Чтобы она не была такой бессмысленной и ужасной, я снова должен начать писать. Но я надеюсь, может, всё же Д. И. жив?
Физиологический период после стационара прошел. Я как-то почувствовал святость пищи, например: грех катать шарики из хлеба. Январь-февраль: умирание, полусмерть, подземные тени, как в аду у Гомера. Категории-соблазны философии – тоже неуловимый мир теней. «Царство».
Об ощущении голода. Три периода: нисходящая линия – всё чаще непроизвольные мысли о еде, которые трудно подавить. Но до января всё же как-то держался. В десять-одиннадцать часов вечера мама и Лида ложились спать, а я, выпив несколько чашек кофе, после чего во мне что-то как бы проваливалось, ложился на полчаса-час отдохнуть, а потом писал часов до четырех. Эти четыре часа совершенно не чувствовал голода. В январе падение – плоть победила, но, победив, пала – потеряла силу. Это второй период, ощущение голода слабеет, даже не хочется вставать, чтобы поесть, иногда только вдруг отвратительная вспышка жадности, а потом снова безразличие. И в философии какие-то тени и вдруг подъем – «Царство».
{Уже потом мне казалось: если бы не поехал в стационар, может быть, и закончил бы «Царство» и умер. Смысл «Царства» – кеносис – Флп. 4:12, 13.}
Третий период. Ощущения голода при выздоровлении снова возрастают, но их можно подавить настолько, что не чувствуешь голода. Голод в первом периоде – ослабление духа из-за ослабления плоти. Аскетизм – в третьем периоде – подавление плоти. Настоящий аскетизм возможен только тогда, когда поймешь святость пищи, а для этого надо пройти первый и второй периоды. Надо почти умереть физически, чтобы понять, что нет греха в том, чтобы есть, но что лучше – не есть.
С 26 апреля – сторож при разрушенных яслях, неделя питания (жена Лазаря). Еще до этого приходила T. Н. Вначале мне казалось, что она безнадежна, но теперь поправляется. Но свойственный ей (и Люсине) натурализм возрос. Затем был в больнице у Вс. Николаевича. Он возмужал и огрубел. Затем у О. Н. Верховской, вчера у С. Н. – она в унынии после смерти своих друзей.