Якопо Де Микелис – Миланский вокзал (страница 26)

Между этими тремя мужчинами, такими разными и во многом дополняющими друг друга, родилось нерушимое профессиональное и человеческое партнерство. Они стали неразлучны как на работе, так и вне ее. Именно вместе с Вентури и Карадонной Альберто Меццанотте отпраздновал рождение своего сына. Вместе с ними он оплакивал смерть жены. Дружба, связавшая их, пережила даже вторжение в их жизнь Ванессы Фабиани. Они познакомились с ней в 1984 году во время рейда в подпольный игорный зал, где та была вынуждена работать в качестве танцовщицы, чтобы собрать долг, который ее отец никак не мог выплатить заемщикам. Ей было двадцать шесть лет и она была красива настолько, что перехватывало дыхание. И Дарио Вентури, и Томмазо Карадонна влюбились в нее мгновенно. Оба они ухаживали за ней, но Ванесса в конце концов выбрала Карадонну. Вентури смирился с этим, стерпел – и даже стал шафером на свадьбе лучшего друга.

Под руководством комиссара Меццанотте «три мушкетера» провели необыкновенную серию великолепных арестов, которые сделали их имена легендарными. Именно они надели наручники на запястья Ренато Валланцаски в 1972 году за ограбление ресторана «Эсселунга» на Виале Монтероза. Еще раз Красавчик Рене был пойман ими позже, в 1980 году, после одного из его многочисленных побегов, в конце жестокой погони со стрельбой в метро. А в 1977 году в самом центре Милана они арестовали Франческо Турателло, положив конец его преступному правлению.

Но их шедевром стал арест Анджолино Эпаминонды, известного как Фиванец. Сын скромных катанских иммигрантов, Эпаминонда стал водителем, а затем правой рукой Турателло. После ареста последнего, чтобы унаследовать его корону, вместе со своими печально известными «индейцами» – сворой безумных убийц и наркоманов, – он не колеблясь вступил в бой с бандой братьев Мирабелла, оставшихся верными Ангелочку. Жестокая война, потрясшая город, оставила за собой шлейф из шестидесяти трупов. Привлечь к ответственности Фиванца для комиссара Меццанотте было идеей фикс. Он неустанно охотился за ним в течение многих лет, став его заклятым врагом, настолько, что гангстер однажды даже попытался уничтожить Альберто, напустив на него «индейцев», но потерпел неудачу. В 1980 году Фиванец впервые оказался за решеткой, но был освобожден за недостаточностью улик. Однажды ночью четыре года спустя комиссару наконец удалось найти квартиру, превращенную в некое подобие завода по производству «кокса», где, уже чувствуя дыхание полицейских на своей шее, прятался Эпаминонда. Мастерство Меццанотте заключалось в том, чтобы узнать пароль для входа в убежище и произнести его на строгом катанийском диалекте, чтобы ему открыли бронированную дверь, а затем ворваться внутрь с оружием наперевес.

В тюрьме Фиванец держал на стене камеры фотографию Меццанотте, на которую плевал каждое утро, как только вставал с постели. Но в конце концов он сдался. Во время жесткого допроса, играя на его ахиллесовой пяте – любви к своим детям, – комиссар убедил его рассказать все. Фиванец признался в семнадцати убийствах и сотрудничал со следователями, чтобы восстановить картину в еще примерно сорока случаях. Раскаяние Эпаминонды позволило Меццанотте и его людям в последующие годы провести впечатляющую серию арестов, ликвидировав целые преступные сообщества и, по сути, опустив занавес над той эпохой кровопролития и насилия.

Пути «трех мушкетеров» разошлись вскоре после того, как Альберто Меццанотте стал начальником Мобильного отдела в ранге заместителя комиссара – но для всех он навсегда остался «комиссаром Меццанотте». Перейдя в 1989 году в «Дигос», а затем в Интерпол, Дарио Вентури начал стремительную карьеру, которая, благодаря влиятельным связям, которые он приобрел со временем, привела его на вершину миланской полиции. Что касается Томмазо Карадонны, тот ушел в отставку в 1994 году после интрижки, все детали которой так и не были до конца прояснены (его подозревали в коррупции), и основал частную охранную компанию. Однако их дружба продолжалась до тех пор, пока неизвестный убийца не прикончил Альберто Меццанотте тремя выстрелами в упор в 1998 году.

– Ты знаешь, что я до сих пор не привык видеть тебя без «ирокеза»? – Голос Карадонны вывел Меццанотте из задумчивости; он и не заметил, как тот оказался рядом с ним.

– Уже много лет как у меня его нет, – ответил Рикардо, инстинктивно проводя рукой по голове. Когда-то у него была прическа «ирокез» с выкрашенным в рыжий цвет гребнем, оставшимся с тех времен, когда он был басистом «Иктуса», самой старой панк-группы, когда-либо украшавшей миланские андеграундные сцены. Меццанотте избавился от него в тот момент, когда решил стать полицейским, так же как и полностью порвал свои связи с тем миром.

– Это правда, но мы редко виделись после того, как ты поступил в полицию, между курсами подготовки и переводом в Турин. И знаешь, что я тебе скажу? Мне твой «ирокез» нравился, хотя беднягу Альберто тогда чуть удар не хватил.

«Чуть не хватил – это уж точно», – подумал Рикардо. Хотя определенно бывали моменты и похуже. Он не мог не вспомнить последнюю встречу с отцом, за два года до его убийства. Это было его самое болезненное воспоминание – и его самое большое раскаяние. После той ужасной ночи у них больше не было контакта, кроме пары коротких телефонных звонков. Смерть отца навсегда лишила Рикардо возможности примириться с ним.

– Ну, как у тебя дела на железной дороге? – сменил тему Карадонна, нарушив молчание, установившееся между ними.

– Для меня дела обстоят несколько лучше, чем в квестуре, я не могу этого отрицать. Но это точно не убойный отдел.

– Да, я тебя понимаю… Если у тебя крепкие яйца и желудок, то выше убойного прыгать некуда – это высший пилотаж для полицейского. Хотя, скажу тебе честно, отдел по борьбе с ограблениями был моим любимым.

– Почему?

– Больше погонь и перестрелок, – проворчал Карадонна, и они оба разразились смехом.

– О чем это вы тут шушукаетесь? – спросил Вентури, присоединившись к ним.

– Ничего, Дарио. Ты все равно не одобрил бы, – ответил Карадонна, толкнув Меццанотте локтем.

Несколько мгновений все трое молча смотрели на фотографии, затем Вентури произнес:

– Завтра, не так ли?

– Да, завтра утром. Наверное, мне придется дать показания.

– Прямая спина и нос по ветру, Кардо, – вмешался Карадонна. – Возможно, это станет для тебя неожиданностью, учитывая, что многие в квестуре думают о тебе, но, на мой взгляд, тебе нечего стыдиться. Ты выполнил свой долг, и Альберто гордился бы тобой.

– Думаешь? Мне всегда было интересно, как бы он повел себя на моем месте.

– Что именно он сделал бы, мне неизвестно. Твой отец мог быть непредсказуемым. Но в одном я уверен: он не позволил бы им уйти от ответственности. Не так ли, Дарио?

– Ну, Альберто мог бы сам хватать их по одному и отправлять пинками до самого Сан-Витторе, – шутливо заметил Вентури. – Но он был не просто полицейским, а комиссаром Меццанотте, – добавил он уже серьезнее.

Рикардо посмотрел на него.

– Ты думаешь, что я был не прав, обратившись к судье, не так ли? Я должен был сначала поговорить об этом с тобой?

– Да, Кардо, так было бы лучше. К этому вопросу можно было подойти более осторожно и осмотрительно, ограничив ущерб. Но что сделано, то сделано, и не стоит об этом теперь.

– Да, в таких вещах ты мастер, – вмешался Карадонна, обхватив Меццанотте за плечи и по-отечески обняв его. – Но мы – люди действия. Благоразумие и дипломатия – не наша сильная сторона.

– Ты всегда рассуждал больше яйцами, чем мозгами, Томмазо, в этом нет сомнений, – ответил Вентури. – Однако в отношении Кардо я все еще сохраняю некоторую надежду.

Меццанотте расхохотался, что вызвало у них облегчение и благодарность. В этот момент он почувствовал, что находится не на враждебной территории, а в последнее время это случалось с ним не очень часто.

К тому времени, когда Лаура вышла из Центра помощи, уже наступили сумерки. В темноте, опускавшейся на площадь Луиджи ди Савойя, уличные фонари и фары автомобилей бросали на здания и людей призрачный свет. В тот вечер Лаура сильно задержалась – ее смена давно закончилась, но нужно было очень много всего сделать. В Центре жизнь всегда била ключом – никогда не оставалось свободного времени. Для нее, столько прожившей в добровольной изоляции, отстраненности и бездействии, возможность стать наконец полезной, ощущать себя частью чего-то важного было опьяняющим и захватывающим опытом. Работа придавала ей сил, и Лаура впервые чувствовала себя живой, как никогда прежде. Отношения с матерью перешли в стадию открытой войны, и, даже опоздай она на ужин, ситуация не стала бы хуже.

Прижимая к себе сумку, она шла с опущенной головой по тротуару, тянущемуся вдоль боковой стороны вокзала, направляясь к трамвайной остановке. Два иммигранта с Востока, пившие пиво на ступеньках ворот, открыто разглядывали ее, когда она проходила мимо. Чуть дальше мужчина мочился на заднюю часть припаркованного фургона. Днем здесь все было иначе, и Лаура неохотно призналась себе в том, что с наступлением темноты вокзал становился куда более устрашающим. К тому же она была измотана, и от любой попытки сосредоточиться в висках начинала пульсировать тупая боль. Ей не терпелось принять душ и залезть в постель. Ужин, скорее всего, она уже пропустила.