Якоб Вассерман – Свободная любовь (страница 7)

Испуганный взгляд Ренаты остановился на висевшем над софой портрете красивого мужчины. Это был доктор Брозам. Его лоб и волосы напоминали Анзельма Вандерера; по крайней мере, так ей показалось.

– Самое главное, – продолжала Елена, комически нахмурив брови, – иметь две спальни. Для вас это, конечно, само собой разумеется. А вот быть женой доктора… Мужчина, который перестает стесняться, это нечто ужасное.

Рената покраснела и рассмеялась. В глубине души она была очень шокирована.

– Скажите мне, – снова начала она, – выходя замуж, вы знали прошлое вашего жениха?

Елена Брозам бросила на Ренату беглый пытливый взгляд и засмеялась искусственным, деревянным смехом.

– Об этом не следует допытываться. Мужчины не отличаются чистотой биографии.

И, чтобы показать свое равнодушие к этому вопросу, она повела глазами как клоун, наклеила на нос кусочек папиросной бумаги, лукаво покосилась на зеркало и рассмеялась. В эту минуту вбежала девочка и бросилась к матери с бурными объятиями. Ренате она подала руку, как старой приятельнице, и с важностью рассказала, что встретилась с господином Гудштикером, который хотел прийти к ним сегодня.

– Это тот самый знаменитый Стефан Гудштикер? – спросила Рената.

– Тот самый.

– Мне очень хотелось бы с ним познакомиться.

– Пожалуйста. Он подарил Марианне детскую книжку и сделал на ней дарственную надпись.

На книжке, которую показала Марианна, было написано: «Душа твоя, лишь вознесясь в надзвездные высоты, поймет всю глубину страданий, пережитых в цепях земли».

Раздался короткий, энергичный звонок.

– Так может звонить только знаменитый человек, – объявила Елена Брозам и выслала девочку из комнаты. У Ренаты застучало сердце.

Дверь распахнулась, и вошел Стефан Гудштикер. Он провел рукой по густым, волнистым волосам, стряхнул пылинку с рукава и подошел к хозяйке. Это был мужчина лет сорока. Если о ком-нибудь можно было сказать, что он сияет важностью, так это именно о нем.

Черные волосы, элегантная черная бородка, изящный рот, красивые глаза – все в нем было пропитано важностью. Он редко улыбался, и улыбка его была какая-то официальная.

– Стефан Гудштикер, фрейлейн Рената Фукс, – церемонно представила их Елена Брозам. При этом имени в манерах Гудштикера тотчас появилось нечто почтительное, и вместе с тем он принял такой вид, будто не совсем одобряет свадьбу, о которой все так много говорят, но и не может осуждать ее.

– Над чем вы теперь работаете? – спросила фрау Елена. – Какую основу хотите вы разрушить?

Гудштикер с усталым видом склонил голову набок.

– Тема моего нового романа – судьба женщины. Рената подалась вперед, собираясь внимательно слушать.

– По моему мнению, женщины находятся в достаточно серьезной опасности. Одаренные женщины гибнут, бездарные падают. Отовсюду слышатся вопли о спасении от социальной или личной беды. Одни хотят стать мужчинами, отказываясь от своих прерогатив. Вы мне позволите закурить папироску? Другие презирают мужчин, третьи предъявляют к мужчинам сверхчеловеческие требования. Тем не менее моя книга станет беспощадным приговором мужчинам.

– Как она будет называться? – спросила Рената.

– «Конец Вероники». Название не слишком броское. Но, смею думать, эта книга обратит на себя внимание.

Гудштикер сдвинул брови и о чем-то задумался, теребя усы.

– Скажите мне только одно, – начала Рената, умоляющим жестом протягивая к нему руки, – неужели необходимо, чтобы некоторые женщины гибли ради того, чтобы остальные могли жить… прилично?

На этом слове она запнулась, и щеки ее запылали. Елена неодобрительно покачала головой, играя искусственной розой. Гудштикер посмотрел на свои колени, потом взглянул на одну собеседницу, затем на другую. Медленно выпустив тонкое кольцо дыма, он заговорил:

– Лет тринадцать или четырнадцать тому назад я знал у себя на родине, во Франконии, одного замечательного молодого человека. Звали его Агафон Гейер. Это был один из тех людей, которые мечтают исправить мир. Я пробовал сделать его прообразом драматического персонажа вроде Фауста. Но мне это не удалось. Мое призвание – роман. Так вот этот Агафон Гейер хотел, между прочим, реформировать и те отношения, которые вас интересуют. Чтобы показать пример, он женился на падшей женщине; но дело не пошло на лад. Жизнь всегда сильнее какого бы то ни было пророка. Я думаю, что всякие индивидуальные попытки изменить жизнь тщетны. Единственное, что остается, – это принимать жизнь и, если умеешь, отражать ее в своих произведениях.

Гудштикер замолчал. Было непонятно, что хотел он сказать своим рассказом, и ему самому он показался лишним.

– Я думаю, что душевное спокойствие можно обрести только тогда, когда ясно видишь скрытые пружины нелепой жизненной комедии, – сказала Рената. – А чем жить слепой и глухой, в постоянном страхе, как бы не упасть в темную пропасть, – лучше не жить. Мне кажется, что тот, кто не соприкасается близко с отвратительными сторонами жизни, не может в полной мере познать прекрасное. Разве я не права?

Она взглянула на Елену, потом на Гудштикера и опустила глаза, робко улыбаясь. Гудштикер внимательно посмотрел на нее. Елене показались странными слова приятельницы. Не зная, что сказать, она пожала руку Ренаты с напускным добродушием.

– Не знаю, у меня здоровая натура, – сказал Гудштикер, – может быть, потому, что я сын крестьянина. Эти искания в области нравственности есть несомненный признак вырождения.

Смущенная и угнетенная Рената поднялась, попрощалась с Еленой, горячо и серьезно пожала руку Гудштикеру и ушла. Когда дверь за ней закрылась, Гудштикер подошел к Елене и поцеловал ее в губы. Лицо Елены осталось неподвижно.

– Она кокетничала со мной, – серьезно сказал Гудштикер.

Рената решила идти пешком, хотя времени в ее распоряжении оставалось немного. Сегодня герцог устраивал званый ужин, на котором Рената должна была познакомиться с матерью и родственниками жениха. Туалет для парадного вечера требовал два часа. Она приказала кучеру ехать домой, а сама, побуждаемая каким-то непобедимым чувством противоречия, пошла совсем в другую сторону, к картинной галерее.

В третьем зале бродил Вандерер. Она не стала делать вид, что удивлена, а спокойно поздоровалась с ним.

– Я хотела только убедиться, правда ли, что вы бываете здесь каждый день, – улыбаясь, сказала она. – Я шла мимо и вспомнила о вас.

Вандерер растерялся и, стараясь скрыть это, ответил невпопад:

– Вы пришли слишком поздно. Скоро закрытие. Рената почувствовала, что должна как-то объяснить свое появление.

– Мне давно хотелось еще раз увидеть «Заскию» Уленбурга. Кто знает, когда мне снова это удастся? Разве уже так поздно?

– Без четверти шесть. Вся публика уже ушла. Действительно, длинная анфилада зал точно вымерла. Кругом стояла пугающая тишина.

Прозаическая трезвость Вандерера раздосадовала Ренату. Стоило ради него приходить сюда! Молча шла она рядом с ним по просторным залам, не обращая внимания на картины, изображавшие героев, детей и ландшафты.

– Я люблю бывать в этом избранном обществе богов и героев, которые молчат и с которыми не надо разговаривать, – задумчиво произнес Анзельм.

– Разве вы так молчаливы?

– Очень.

– Все молодые люди так тщеславны, – сказала Рената, качая головой, – и это тоже один из видов тщеславия.

– А вы заметили, как смущают окружающих молчаливые люди? Они кажутся опасными и загадочными.

– Да? – Ее радостно-вопросительное «да» было восхитительно.

– Но стоит такому человеку заговорить, как он мгновенно теряет весь свой престиж; его похлопывают по плечу и переходят на «ты». Когда я был ребенком, в нашем доме жил глухонемой – безобидный, скромный человек. Но мне он казался страшным.

– Я это понимаю, – согласилась Рената.

Вдруг она порывисто схватила его за руку и безмолвно указала на картину в углу. Это была «Заския», по странной случайности освещенная огненными лучами заходящего солнца, отчего вечерняя заря на полотне горела неземными красками. Мать и дитя на ее коленях реяли в золотых лучах.

Вандерер ничего не сказал, и Рената была ему за это благодарна. Чувство безмятежного спокойствия наполнило ее душу. Она медленно опустила глаза и задумалась. Скоро надо было уходить.

– Могу я вас проводить? – неуверенно спросил Вандерер. Она вздрогнула, точно ее разбудили, и молча кивнула ему головой.

Когда они вышли, уже смеркалось. И чем темнее становилось, тем медленнее шла Рената; предстоящий вечер казался ей все противнее и унизительнее. Она болтала о пустяках, а в душе ее звучало: «Неужели никто не видит, что я страдаю?» Когда они были позади дворцового парка, где шумит подземный ручей, Рената остановилась и сказала:

– Если бы меня теперь кто-нибудь взял и увез в Австралию, я не знаю, как была бы я ему благодарна.

Вандерер на секунду взглянул в ее блестящие глаза. Глубокая искренность этих слов исключала банальный ответ.

– О, если бы вы были со мной до конца откровенны! Она покачала головой с грустной улыбкой.

– Разве это невозможно?

– Невозможно.

– Но все-таки я кое-что знаю… Как странно, что сегодня я могу вас провожать, а через две недели я буду вам ни на что не нужен.

– Да, через две недели, – машинально повторила Рената, все более ускоряя шаг.

Через пять минут она была у ворот своего дома, откуда озабоченно выглядывал слуга.