Якоб Мюллер – Кабинет психотерапевта. Самоисследование и самоисцеление через опыт проходящих терапию (страница 4)

– Не знаю. Я не хотел заниматься тем, чем занимался он. Он никогда особо не интересовался тем, что я делаю, – отвечает Конрад.

Бросить учебу – это не единственный странный поступок Конрада. Следующие годы он провел рядом с матерью, состояние которой становилось все более плачевным. Она умерла, когда Конрад был в отпуске на Майорке. Ему тогда уже исполнилось 25. Печальную новость сообщила соседка: «Она просто не проснулась». Когда Конрад вернулся, мать уже похоронили. Он ее даже не увидел. «Ее тут же отправили в крематорий и засыпали пепел в урну», – проговорил Конрад, и мне почудилось в его словах что-то странное. Он рассказывал об обстоятельствах смерти матери так, что я не стал бы утверждать, будто за фразой «Она просто не проснулась» не скрывается суицид, о деталях которого либо Конраду не сообщили, либо он сам ничего не хотел знать.

После смерти матери Конрад отправился в путешествие по Австралии и Новой Зеландии и странствовал несколько лет. Там он познакомился с женщиной, но сбежал назад в Германию, когда стало ясно, что между ними все серьезно. Все, что осталось от семьи, – сводная сестра Ивонна, с которой Конрад дружен, но которая все так же живет за сотни километров от него. С тех пор Конрад поменял не одну работу. Был техником. Пока в конце концов не нашел место в планетарии. Ему было за 30, когда завязались отношения с Таней. Продлились они несколько лет. Они даже жили вместе.

– Ну, конец вы уже знаете, – заключил Конрад. – С тех пор ничего нового.

Он смотрит на меня усталыми глазами, словно рассказ снова напомнил ему, какой тяжелый груз он тащит и как много обломков разбитых надежд осталось позади.

Когда я фиксирую историю Конрада, мне с трудом удается описать ту атмосферу, которая царила в кабинете, когда он говорил. Хотя он поведал мне уже все существенные детали своей жизни, которые порядком озадачили меня, во время сеансов я совершенно не двигался и ничего не чувствовал, будто парализованный. События и годы пролетали мимо. Вообще-то было немало ситуаций, которые должны были бы вызвать целый пласт болезненных ощущений: тоска по отцу, пустые и лишенные человеческой теплоты и радости отношения с матерью; разочарование от того, что не получил образование; ранняя утрата родителей; неудачи в личной жизни. Конрад ищет то, что не нашел даже в самом дальнем уголке света. Ведь это что-то спрятано в нем самом, он не может это отыскать. Но что это?

Конрад говорит, но при этом совершенно безучастен. Поэтому я снова и снова подсказываю ему какие-то эмоции, словно взываю к его сердцу, которое бьется где-то глубоко-глубоко: «Вам точно было нелегко». Или: «Наверняка это было грустно». Или еще: «Вы наверняка сильно тосковали». Конрад только отмахивался. Он ничего не отрицал, даже иной раз соглашался, но его чувства все равно оставались заблокированными. Я будто стоял перед запертыми дверями, стучался в окна, иногда погромче, словно настаивал на том, чтобы поговорить на темы, которые ему казались уже закрытыми. Люди традиционно представляют себе психоаналитика эдаким типом, который проникает в прошлое пациента. Вот и я пытаюсь нащупать вход во внутренний мир Конрада, а он навешивает все более крепкие замки.

Полагаю, Конрад сам с ранних лет так же стучался в чьи-то двери, как я в его, но ему никто не открыл; и в нем поселилась убежденность в том, что все попытки напрасны. Для него характерна фундаментальная покорность судьбе, похожая на материю до ее превращения в живую. Я почти готов расценить этот его страх открыться – паническую боязнь – как признак жизни. Страх ведь всегда означает желание жить. Вместе с тем его симптомы – и настоятельные просьбы сестры – все-таки сподвигли его обратиться к врачу. Где-то в самом дальнем уголке его души, видимо, теплится еще надежда, что кто-то в состоянии помочь ему.

– Пожалуй, вам было очень больно тогда. Если бы вы могли чувствовать, то эта боль испепелила бы вас. Ваши чувства под толщей льда. И мы оба сейчас не можем пробиться сквозь нее, – подытоживаю я в конце сеанса.

Конрад бросает на меня косой взгляд и отвечает привычным «Хм».

Тогда я уточняю, что значит этот хмык, а Конрад заявляет: «Не-не, всё нормально, по ходу, вы правы насчет льда». Но слова его снова звучат так, словно он хочет уклониться от ответа и сохранить дистанцию между нами. Создается впечатление, что он в принципе скептически относится то ли ко всему «психологическому», то ли к образным, метафорическим выражениям. «Я скорее рационалист», – говорит он, хотя лично я с самого начала догадывался, что он очень чувствительный человек.

Можно ли проблему Конрада описать так: у него нет доступа к собственным чувствам и, соответственно, к самому себе? Человеку необходим контакт с собой, иначе он не чувствует себя живым. Без этого жизнь бессмысленна и ущербна. В Конраде что-то прервало эту связь. И это что-то он вытеснил (не люблю использовать слово «вытеснение» из-за того, что оно вызывает нехорошие ассоциации и часто неправильно понимается). Дело не в том, что Конрад не может вспомнить травмирующее событие (он мне об этом уже рассказал), а в том, что разорвана нить, связывающая происшествие с пережитыми по поводу него чувствами. Тем не менее последние никуда не делись. Они спрятаны в подсознании и беспокоят его, не отпускают. Конрад явно прилагает массу усилий, чтобы не выпустить наружу болезненные воспоминания. Похоже, он стоит перед дилеммой: если он не получит доступ к миру своих внутренних переживаний, он так и не почувствует себя живым. Но если получит, на него непременно нахлынет боль.

Когда человек не в контакте с собой, его отношения с внешним миром бедны: безэмоциональные разговоры, когда слова теряют смысл, не резонируют в душе собеседника. Возможно, Конрад и сам не подозревает, сколько боли носит в себе, только это покрытое льдом море заставляет его снова и снова повторять: «Я не знаю. Я ничего не чувствую» или «Хм». Конрад так глубоко погрузился в свои мысли, пытаясь понять, о чем я говорю, что я задаюсь вопросом: а действительно ли терапия, предполагающая разговоры о внутренних переживаниях, нужна ему? Чем я могу помочь?

Иногда слов слишком мало, чтобы передать все те фантазии, идеи, которые занимают нас, и те, что второстепенны, все то, чем живет наша душа. В первые недели Конрад редко говорил о мечтах, о том, что его вдохновляет, чем он увлекается. Пока речь не зашла о Вселенной. Это было как яркая цветная клякса на сером полотне. Еще будучи ребенком, Конрад читал много научной фантастики, особенно любил научно-популярные книги об астрономии. Интерес к звездам сохранился по сей день. Конрад часто допоздна слушает подкасты или смотрит образовательные видео по астрономии. Работу в планетарии он также выбрал не случайно. Даже когда он жалуется, что имеет дело с искусственными звездами, в голосе слышен искренний интерес. Конрад поведал мне свою тайну: в юности он мечтал стать астрофизиком. Поэтому он и хотел все-таки получить аттестат[2], но не рассказывал об этом родителям. Лишь много позже, в ходе наших встреч, Конрад поделится со мной, что он по-прежнему работает над воплощением своей мечты в жизнь, хоть и другим путем, причем таким, о каком я и помыслить не мог в начале нашего знакомства.

Разговор о юношеском желании Конрада заниматься астрофизикой стал первым, когда мы по-настоящему пообщались и между нами установился контакт. Возможно, он почувствовал, что я тоже интересуюсь этой темой, – и все пространство кабинета немного оживилось. Завязался диалог. Мы обменивались знаниями о звездных системах, и в то же время мы словно говорили не о некой далекой планете, а о Конраде.

Он пересказывает содержание подкаста, из которого узнал об открытии планеты в соседней звездной системе. Эта планета находится в зоне, пригодной для жизни.

– То есть там существует жизнь? – спрашиваю я.

– Неизвестно. Скорее нет. На звезде, чьим спутником оказалась открытая планета, судя по всему, регулярно случаются вспышки, из-за чего она подвергается постоянному радиоактивному облучению. Если там что-то и существует, то ему просто не хватает времени эволюционировать. Только от вспышки до вспышки, пожары потухнут, и нужно снова всё начинать сначала. Возможно, у планеты вообще уже нет атмосферы, которая обеспечила бы жизнь.

– Хм, – произношу я, и в кабинете повисает тишина. Затем я добавляю: – Тогда там был бы пустынный, мертвый ландшафт.

– Да, но именно в этом что-то есть. Пустынная планета. Как ни странно, это всегда возбуждало во мне интерес, – возражает Конрад.

Когда он рассказывает о дальних пустынных мирах, его глаза оживают, голос становится энергичнее, как будто он чувствует себя живым там, где царит смерть. У меня самого возникли поэтические фантазии, правда, жутковатые: спутник вращается вокруг своей звезды, снова и снова очерчивает круг, словно в надежде подхватить от нее искру, которая породит жизнь. Но от звезды исходит лишь мертвый свет.

– Поразительно, – продолжает Конрад. – Как такое вообще может быть – планета у далекой звезды, где ничего нет, только пустота?

– Вы в том смысле, что Земля без жизни не имеет смысла? – уточняю я.

– Но также и притягательна… – отвечает Конрад и, помолчав, продолжает: – Планета ведь не чувствует этой бессмысленности.