Ядвига Симанова – Восход памяти (страница 50)
«Он меня ест!» – бесхитростное, никоим образом не осмысленное предположение пришло в голову, когда мальчик, зажмурив глаза, ощутил на лице горячую шероховатую влагу. Пес облизывал мальчика! Аким, поняв это, ужом проскользнул между гигантских лапищ; поднявшись с земли, посмотрел псу в глаза – угрюмый взгляд из-под тяжелых надбровий выражал бесконечную благодарность. Уже без малейшего опасения мальчик провел ладонью по косматой шерсти пса – пальцы моментально опутали колтуны.
– Лохматик, – ласково произнес Аким, выпрямился во весь рост и посмотрел вперед, туда, где за поворотом ожидал прежний, недружелюбный и весьма прожорливый мир, готовый проглотить его при первом удобном случае.
Как же не хотелось туда – будь у него выбор, он бы предпочел остаться с псом, но привычка, долг, что-то еще, навязанное и чуждое, но безмерно сильное, говорило: выбора нет – и тянуло в опостылевшие рутинные топи.
– Ступай своей дорогой, пес! Свободен! – сказал Аким, обернувшись к Лохматику (так он прозвал про себя пса), и махнул рукой.
В паре шагов от поворота, где кончались гаражи, мальчик оглянулся – собаки и след простыл. И дикая, невыносимая тоска сжала сердце; Аким ощутил утрату. Необъяснимо, но большой и страшный пес своим исчезновением оставил пустоту в его душе, и то ненавистное чувство, когда заблудившийся путник подспудно понимает, что бредет не туда, но, несмотря на это, продолжает идти заведомо неверной дорогой, вновь овладело мальчиком.
И не зря: тень всеобщего презрения обитала за порогом школы, неуклонно следуя за ним, куда бы он ни пошел, словно безумная поклонница. Прозвеневший звонок на урок застал Акима в дверях. Позади бежало еще несколько ребят из класса, которые не преминули демонстративно задеть его плечом. На урок Аким явился с опозданием, учительница повелительным жестом приказала занять место. К огорчению Акима, его надежды, что не все успели восстановиться после странной болезни, не оправдались – класс лицезрел его в полном составе. Он, подойдя к своему месту, поставил рюкзак на стул, и тут же в глаза бросилась надпись на парте, вырезанная ключом: «Суицидник».
«На них мне плевать, все неважно», – услышал он слова Марианны в своей голове.
– Мне п***ать, – меланхолично произнес он сам.
Соседка по парте, Люба, презрительно покосилась, но промолчала.
Школьный день шел своим чередом. Аким отстранился от колких реплик, разговоров за спиной, насмешливых взглядов: все голоса и лица слились для него в непрерывное жужжание пчелиного роя, далекого и совершенно ему безразличного. Еще никогда на уроках Аким настолько не сосредотачивался на предмете, ему впервые хотелось слушать. Даже алгебра со своими невразумительными, как виделось раньше, формулами зацепила его внимание, стоило лишь отвлечься от засорявших голову мыслей о собственной неполноценности и колючих взглядов извне.
А на перемене мальчика увлекла переписка. Он неожиданно получил отклик от человека, с которым несколько дней назад тщетно пытался связаться. Дело в том, что недосказанность в истории с Марийкой сидела занозой в его сердце, и, несмотря на предостережения Марианны, ему никак не удавалось поставить в этой истории точку. Мысли о том, куда подевалась гостья из зазеркалья, и о причинах ее вероломства неустанно донимали Акима. Недолго думая, он решил прибегнуть к средству, к какому некогда прибегла Марианна, – обратиться к медиуму. По случайному совпадению (впрочем, не стоит обманываться: как известно, в любой случайности присутствует закономерность, только не всегда и не сразу ее удается проследить), дрейфуя среди айсбергов из бесчисленных глыб сетевого мусора, мальчик натолкнулся на чей-то пост, по нынешним меркам древний и ничем не примечательный в сравнении с тщательно отретушированными, «вылизанными» с помощью всевозможных редакторов современных образчиков. Интуитивно следуя неведомому вектору нахлынувшего настроения, взгляд мальчика зацепился за объявление «лохматого» года с наипростейшим текстом: «Илья Седых. Медиум». Ниже значился электронный адрес. Старенькое и простенькое, это объявление внушало доверие – истинное мистическое знание не может скрываться за пышной оберткой, правдивая история всегда проста. Так думал мальчик. Аким, учитывая возраст объявления, не очень-то рассчитывал на ответ и испытал непомерно радостное волнение, когда на почту пришло уведомление о непрочитанном письме от адресата по имени Илья Седых. Переписка с почтовых адресов для удобства перекочевала в мессенджеры.
Коммуникация с медиумом отличалась своеобразием: вопрос, куда делась Марийка, он начисто проигнорировал, Илья писал о другом, сообщения от него поступали отрывистые, односложные, казалось, и вовсе не по теме. Медиум сыпал сообщениями, в которых беспрестанно упоминал о каком-то вихре. Текст выглядел примерно так: «Вихрь», «Закрыть может лишь тот, кто открыл», «Вихрь», «Близко», «Пополам земля», «Вихрь», «Бусинки», «Собери бусинки» и т. д. Любой другой уже давно махнул бы рукой на очевидно невменяемого собеседника и заблокировал контакт, любой, но не Аким. С некоторых пор, возможно после происшествия на крыше, он научился, фигурально выражаясь, ловить ветер, следовать внезапному озарению, которое накатывало с порывом ветра, стоило лишь прислушаться, открыть глаза, распознать, и тут же знание, чистое, подлинное, снисходило, проецируя свет из глубинного источника всех мыслимых и немыслимых откровений. Аким, следуя наитию, не прекратил беседу, а с нарастающим интересом продолжил читать странные сообщения медиума и даже сохранил их, сделав снимок экрана, интуитивно понимая, что в бессвязном, как видится на первый взгляд, наборе реплик заложен некий смысл, и смысл этот важен, и сам Илья важен.
Аким, стоя в коридоре у подоконника, с головой ушел в телефон и не заметил, как кто-то подошел сзади и тронул его плечо. Он, вынырнув из мессенджера, обернулся. Перед ним стояла Люба, та самая соседка по парте, единственная, кто ни дня не страдал от странной массовой неврастении, свалившей в постель поголовно весь класс и появление симптомов которой чудесно совпало со знаменитым «выступлением» Акима на школьной крыше. Люба стояла, чуть наклонив голову, с озадаченным видом, будто разгадывала ребус, руки скрещены на груди, указательный палец правой руки подпирал щеку.
– Я одного не могу понять, ты специально все устроил или это спонтанно вышло? – спросила Люба.
Она была одета в черное, как и Аким. Но в отличие от него, черный не превращал ее в склонного к депрессии подростка – в темной безразмерной толстовке и длинной юбке еще более темного оттенка она скорее напоминала судью или по меньшей мере прокурора, хотя цвет в последнем случае тут ни при чем. Куда больше значил ее тон – она готова была обвинять!
– О чем ты? Я не понимаю, – тихо вздохнув, проговорил Аким, нехотя отложив в сторону телефон.
– Все ты знаешь и все понимаешь. – Прокурорские нотки явно прослеживались в голосе девушки. – Я вышла тогда из класса следом за Пашкой Коневым, видела, как ты шел по коридору. Пашка окликнул тебя, ты наплел ему что-то странное про тьму, а в конце сказал: «Сила в слове». Ты меня не видел, я стояла чуть в стороне, зато я все слышала, а главное, видела твои глаза – сильный уверенный взгляд, полный решимости, – сколько тебя знаю, так ты никогда не смотрел.
– Это был не я, – коротко бросил Аким, не желая пускаться во вранье, но в то же время, не особо рассчитывая на понимание.
– Не ты?! Так я и думала!
Неожиданная реакция заинтриговала мальчика – в его глазах промелькнула искра интереса.
– И там, на крыше, ты ведь не собирался прыгать, нет? Ты совершал какой-то ритуал, и это как-то связано с мобильниками, верно? Эта болезнь – одна на всех – твоих рук дело? Может, ты сатанист?
Люба наседала с завидным напором, а ее последнее предположение уже ни в какие ворота не лезло. Надо было «съезжать» с разговора. «Тебе должно быть все равно», – вспомнил Аким слова Марианны.
– Считай как хочешь, – сказал он, взял с подоконника телефон и зашагал прочь.
– Думаешь, я ничего не понимаю? Они все снимали тебя, а я – нет! И заболели все, кроме меня! – кричала Люба вдогонку. – А ты не так прост, как кажешься, Пробел!
Аким остановился, обернулся вполоборота.
– Меня зовут АК-47! – неожиданно для самого себя произнес мальчик и направился прямиком в класс.
Все бы ничего, и школьный день, обещавший неприятности, почти миновал, и Аким, казалось бы, почувствовал раскованность, сместив вектор внимания от вечно довлевшего над ним сгустка всеобщего презрения и неприязни к непосредственному процессу овладения знаниями, не говоря уже о загадочных посланиях медиума.
Но невозможно в одночасье перестать быть звеном в пищевой цепи – хищники не терпят нужды. Голод вынуждает к активным действиям. Затянувшееся прямо-таки оскорбительное безразличие Пробела взбесило Пашку Конева, извечного мучителя Акима. Странные перемены в поведении галимого недопарня перестали быть просто информацией к размышлению, а стали не на шутку напрягать. Свежо было воспоминание о странных словах Акима, брошенных Пашке в школьном коридоре в памятный день неудавшегося суицида на крыше. «Сила в слове!» – произнес Аким в тот день каким-то зловещим, несвойственным ему тоном. Это он сказал, после того как Пашка обозвал одноклассника придурком.