Вячеслав Сукачев – Спутница по июньской ночи (страница 14)

Теперь она уже не скучала по своему югу, не думала о «настоящей жизни»: ожидание, память и предчувствие вполне устраивали ее.

Но писем не было. И она вспомнила последнюю фразу Петрова: «Если у меня возникнет желание продолжить наши беседы…» Значит, не возникло? Но его отношение к ней уже ничего не меняло – она любила Петрова.

«Вот так, девочка, – грустно иронизировала Вера Николаевна, – любовь – в тридцать лет! Бальзаковский возраст… Оч-чень мило… А что же с Константином Ивановичем? Ошибка? Он старше на двенадцать лет? Но куда же ты, милая, раньше смотрела? Ничего не понимала? Позволь, для этого высшего образования не надо – достаточно послушать свое сердце. Не услышала? Ах, бедное существо… Хорошо, любовь! Но как ты ее представляешь? Развод или в любовницы к Вадиму Сергеевичу?»

И пришло письмо – короткое и откровенное.

Вера Николаевна ушла в парк и долго слушала разговор молодых листьев. Вспоминала строчки из письма, ощущая гулкие, напряженные удары сердца и решительно не хотела думать о будущем. Слишком долго жила она будущей жизнью, чтобы теперь торопить настоящую… Мимо нее проходили молодые парочки – она им не завидовала. Вера Николаевна хорошо знала, как долог путь к настоящему чувству и как сложно в этом пути не растерять веру в него.

Здесь, в парке, она решила все рассказать Калашникову: она не хотела обмана, потому что любовь, думала Вера Николаевна, начавшаяся с обмана, не может и не должна принести счастье…

– Калашников, – твердо сказала Вера Николаевна вечером, – я, кажется, влюбилась…

Константин Иванович, читавший за столом газеты, машинально перевернул полосу, потом выключил лампу и положил руки перед собой. Он долго молчал. Молчала и Вера Николаевна, зачем-то упрямо рассматривая его грузные плечи и коротко стриженый затылок. Она ждала и боялась ответа…

«Кажется», – глухо, не оборачиваясь, проговорил Калашников, – или влюбилась?

Вера Николаевна, заранее настроенная воинственно, вначале возмутилась этой канцелярской формальностью, но тут же и поняла, какое большое значение может быть для Константина Ивановича, да и для нее самой, в этом слове «кажется». Кажется – неопределенная форма, которая еще позволяет на что-то надеяться, дает отсрочку… Только теперь, в эти секунды, Вера Николаевна до конца поняла, какой разговор она затеяла. Стало страшно. «Вдруг мне и в самом деле только кажется? – испуганно подумала она. – А завтра все пройдет, и что тогда? Что тогда! Вновь тишина огромных комнат, когда-то напомнивших ей призму, вновь осточертевший круг, по которому она будет перемещаться, а в центре этого круга – убывающая точка времени, которая с каждым новым кругом становится все более призрачной и эфемерной, как шагреневая кожа в романе Бальзака. Но ведь течение времени не изменится, будет она с Калашниковым или без него – точка неизменно растает в пространстве, положив предел всему земному, и какая разница – с кем она встретит этот предел. Значит, дело не во времени и даже не в тишине огромных комнат? В чем же тогда? В чем?! Ужасно глупо было затевать этот разговор, не переговорив с самой собою. Что же ответить? Вот сейчас, от одного-единственного ее слова будет зависеть все… Что ему ответить? Оставить сомнительное «кажется», и тогда останутся корабли, на которых она в любое время сможет вернуться в свой заколдованный круг, в свою бетонно-кирпичную призму. Что ему сказать? Он ждет…

– Кажется, влюбилась, – Вера Николаевна закрыла глаза и откачнулась на спинку дивана. Оказывается, все это время она сидела в столь напряженной позе, что у нее заболела спина. – Кажется, Калашников, – тихо повторила она.

VI

Дня три-четыре в отношениях Веры Николаевны и Калашникова чувствовалась напряженная натянутость и, не сговариваясь, они старались как можно реже встречаться в эти дни. Константин Иванович кочевал с одного совещания на другое, присутствовал на всех ученых советах и заседаниях, с твердостью отстаивая свою линию, горячась и обрушиваясь на оппонентов с несвойственным ему пылом. Домой Константин Иванович приходил поздно, возбужденный спорами, и в такие минуты он нравился Вере Николаевне. Она пыталась представить его в молодости, когда он еще не был знаменит, не имел званий и степеней, и видела этакого безобидного, но упрямого увальня, которому надо помогать и внимательно следить за чистотой его носовых платков. Увы, когда они встретились, Константин Иванович в этом уже не нуждался… Его привычки, симпатии и антипатии к тому времени окончательно сложились, кодекс домашнего быта был определен, и Вере Николаевне ничего не оставалось, как только приспособиться к этим неписаным правилам. А ей так хотелось самостоятельности, она просто мечтала хоть раз предостеречь его от чего-нибудь, поправить пусть в самом незначительном пустяке…

В первые годы супружества Вера Николаевна с завидной смелостью бросилась в погоню за славой Константина Ивановича. Она не хотела быть просто женой знаменитости и поэтому упрямо отвоевывала свою маленькую независимость в семье, обществе, среди близких и знакомых. Однако не только догнать, но даже сколько-нибудь приблизиться к известности Калашникова так и не смогла. Слишком велика была дистанция, а она выдохлась уже на первых километрах. Пришлось свыкаться с тем, что всюду, куда бы она не приходила, вежливо и даже с оттенком уважения говорили: «А-а, это Вера Николаевна, супруга Константина Ивановича Калашникова». Или – «Константин Иванович Калашников с супругой» и так далее… Это ее раздражало. Но более всего негодовала и раздражалась Вера Николаевна на своей работе, когда прежде чем назвать ее, опять-таки называли мужа, награждая ее тем оттенком уважения, которое заслужил он. Тем самым ни в грош не ставились ее собственные заслуги, знания, опыт, стремление делать свою работу честно и хорошо. И она устала. А когда Вера Николаевна устала – появился Вадим Сергеевич Петров…

Вера Николаевна не ответила на письмо. Вернее, не было аккуратно исписанного листа бумаги, конверта и московского адреса, а писем было несколько, много, на десятках страниц, и все эти письма оставались в ее воображении. Она сочиняла очень откровенные, обнаженные письма, в которых рассказывала Петрову о своей жизни, начиная с маленького южного городка, в котором когда-то родилась, ходила в школу, потом уехала в институт, возвращаясь в него на каникулах и, наконец, в котором познакомилась с Калашниковым. Сама того не замечая, в этих письмах Вера Николаевна пыталась разобраться в той ситуации, которая привела ее к замужеству.

Почему именно Калашников? С его возрастом, намечавшимся животиком и славой? Неужели она стремилась к легкой жизни? Никогда! К необычной, красивой – может быть. И потом: она искренне надеялась, что чувство придет со временем, что это не самое главное. И еще – желание самопожертвования: сделать все, чтобы ему легко работалось, ничто не мешало, стать его правой рукой, необходимой в самых разных мелочах. Увы, тогда она еще не знала, что в больших и малых делах Калашников привык обходиться сам. «И вот теперь ты, Петров, – мысленно писала она свое длинное письмо, – молодой и талантливый. Ты даже немного моложе того Калашникова, которого я встретила впервые. И все-таки – тебе уже тридцать. За тридцать лет человек ко многому привыкает и не хочет уступать свои привычки другим. А я, Петров, просто не в силах еще раз подчиниться чьему-то укладу жизни, пожертвовать своими привычками ради чужих. Я устала, Петров, а ты мне не уступишь. Ты всего лишь интеллигент в первом поколении и еще не научился уступать женщинам… Мы слишком поздно встретились. Я долго думала об этом и пришла к странному выводу: очень хорошо, Петров, что мы не встретились раньше. Я бы тебя любила – очень! И скоро бы надоела тебе. Из двух любящих один всегда любит меньше, еще меньше, потом – совсем не любит. А я бы этого не перенесла…

Странно, мы так мечтаем о любви, ищем ее всюду, а когда она к нам приходит – становимся несчастными людьми: ревнуем, сомневаемся, делаем глупости и очень скоро превращаемся в больных и раздраженных субъектов. В этом отношении, Петров, человечество все еще находится в пеленках… Ты не замечал? Да и вообще во всем, что касается чувственной стороны дела, человек ужасно отстает от времени. Ну вот любовь! Какое-то завораживающее и в то же время пошленькое словцо. Но пошлость, наверное, от частого употребления – к месту и не к месту. Любят уху, машину, шмотки и… женщину или – мужчину… Нет, Петров, ничего у нас с тобой не будет. Когда я получила твое письмо и сидела в парке, мысленно разговаривая с тобой, я думала, что все возможно: и любовь, и новая жизнь, но… Нет, Петров, повторяться нельзя. Я это поняла, когда призналась Калашникову в своей любви к тебе. Я не хочу все усложнять, но мне кажется, что ты слишком легко смотришь на вещи, которые очень дороги для меня…

А в городе, Петров, давно уже лето. Стоят жаркие, солнечные дни. И очень много молодых людей: красивых, уверенных в себе, в своей молодости, в праве на будущее счастье и будущую любовь. Петров, совсем недавно и мы были такими. Неужели – были? Ведь и прошло-то всего-навсего десять лет… Только десять лет и – уже десять лет! Господи, иногда мне кажется, что я живу со времен пещерного человека. А иногда… Да что там говорить – стареть грустно…»