Вячеслав Репин – Звёздная болезнь, или Зрелые годы мизантропа. Роман. Том II (страница 8)

Петр приблизился к компании. Рабочие расступилась.

– Хорош, нечего сказать… – Петр осмотрел Мольтаверна с головы до ног, перевел взгляд на рабочих, на какого-то старичка в фуражке, непонятно кому улыбающегося, обвел глазами молодых мужчин с раскрасневшимися лицами, которые выжидающе наблюдали за сценой через головы соседей, затем спросил: – Что здесь происходит, а Леон?

Мольтаверн наградил его пустым взглядом. Он не узнавал его, не то принимал за кого-то другого. Метнув взгляд в зал, Мольтаверн всё же выправился, еще одну секунду оторопело смотрел на Петра неприятным, мутным взглядом. Но затем убрал локоть со стойки и выровнялся, словно собираясь встать по стойке «смирно».

– Что происходит, я тебя спрашиваю? – повторил Петр свой вопрос.

– Эт-то вы?.. Что вы тут д-делаете? – с трудом пробормотал Мольтаверн. – Во-первых, здрассти…

– Рассчитывайся! – приказал Петр.

Хозяин, как и все, наблюдавший за происходящим из-за стойки, сочувственно закивал и сделал рукой отрицательный жест, давая понять, что заказ то ли оплачен, то ли вообще того не стоит, после чего, сложив волосатые руки на груди, радушно присовокупил:

– Щедрый парень. Опоил всю братию… А, пацаны?! Вы что, совсем сегодня обалдели все?

– Прошу извинить меня… и его, – произнес Петр, не совсем понимая, к кому хозяин обращается. – Спасибо, что позвонили.

– Вы не переживайте, – успокоил тот. – Мы и не таких видали… Хотя не понятно, что бы я с ними делал, если б вы не приехали?

Глядя на Мольтаверна, Петр только теперь осознал, что тот пьян вдребезги, хотя и умудрялся каким-то образом держаться ровно. Мольтаверн даже не шатался. Подступившись к нему, Петр тронул его за железный бицепс и чуть слышимо приказал:

– В машину!

– Вы, главное, не расстраивайтесь, а-спадин Вертягин, – забормотал Мольтаверн, брызгая слюной. – Я им покажу, этому быдлу!

– Покажешь… – Петр подталкивал его к выходу. – Шевели ногами.

Всплеснув руками, Мольтаверн стал проталкиваться к выходу, растопыренными пальцами придерживаясь за столы.

Они вышли на улицу. Уже совсем стемнело. Взяв Мольтаверна за рукав, Петр перевел его через дорогу, подвел к машине и открыл дверцу:

– Усаживайся, дружок, и поживее! Куда ты дел велосипед?

– Велосипед?.. Какой велосипед? Я где-то… Я, в общем, пьяный. Извиняюсь, конечно.

Втолкнув Мольтаверна в машину, Петр вернулся ко входу в кафе и сразу же увидел велосипед, прикованный тросиком к столбу с дорожным знаком. Ключ остался у Мольтаверна. Возиться с замком было не время, к тому же было непонятно, вместится ли велосипед в багажник машины. И Петр вернулся в кафе, попросил хозяина присмотреть за ним до завтра…

Наутро, проспавшись и абсолютно ничего не помня, Мольтаверн клялся и божился, что не возьмет впредь в рот ни капли. Петр потребовал от него предоставления счета за сабантуй. И оказалось, что тот пропил все деньги, которые получил день назад в виде аванса, все четыреста франков.

Инцидент кое-как удалось замять. Но в глубине души Петр не знал, как относиться к случившемуся. Поспешных выводов делать тоже не хотелось. Он предпочитал списать всё на срыв. На радостях бывает и не такое. В конце концов, длительные хождения по мукам – поиски работы, увенчались успехом. Мольтаверна можно было понять. К счастью, в тот вечер, когда всё случилось, Луизы не было дома, и поставить на истории крест было нетрудно. Но неприятности на этом не закончились.

Мольтаверн не проработал в парке и недели, как его уволили с работы. Это произошло в пятницу…

Уехав в этот день с работы раньше обычного, Петр приехал на Аллезию, назначив Луизе встречу в кафе рядом с ее домом, чтобы уже вместе ехать в Гарн. Дожидаясь ее прихода, он сел за столик на террасе у окон, чтобы присматривать за машиной, оставленной посреди пешеходного перехода, заказал стакан воды с мятным сиропом и стал листать «Монд». Когда Луиза вошла в кафе, опоздав почти на час – в джинсах и коротеньком пальто мышиного цвета, которое ей очень шло, – на улице уже смеркалось. Когда же они приехали в Гарн, было темно как ночью.

Еще издалека, на въезде на аллею с дороги, Петр с удивлением заметил в своих окнах свет. Мольтаверн должен был вернуться с работы позднее. Подкатив к ограде, Петр остановил машину и, не дожидаясь Луизы, гонимый каким-то неприятным предчувствием, первым заторопился в дом.

Мольтаверн сидел на диване не раздеваясь, в верхней одежде, и крутил в руках разобранный штепсель с проводами. При виде Петра он потупился.

– Здравствуй, Леон… Что это ты так рано? – спросил Петр, на ходу снимая верхнее.

Мольтаверн поднял лицо, но смотрел мимо. Поднявшись с дивана и шаря глазами по сторонам, он уничижительно, будто лакей, мотнул головой, прежде чем сделать шаг навстречу Луизе, которая тоже появилась на пороге, – он обычно забирал у нее верхнюю одежду. Вчерашний налет гордыни исчез с его лица как не бывало.

Петр и Луиза переглянулись.

– Давайте пальто, – предложил Мольтаверн. – Там некуда повесить.

– Леон, тебя же спрашивают? – потребовала ответа Луиза. – Ты что делаешь дома в такую рань?

– Списали, – буркнул Мольтаверн, и по лицу его расползлась глупая улыбка.

– Что значит, списали? – не поверил Петр. – Откуда списали?

– С работы, откуда…

– Как это? За что?

– А ни за что… Вам звонила Шарлотта, как ее…

– Нет, ты, пожалуйста, растолкуй понятным языком, – потребовал Петр. – Ни за что – так не бывает.

– Директор вызвал меня… Ну этот, помните, косоглазый тип? И спросил, есть ли у меня судимость.

– И что?

– Я сказал, что есть.

– Ты сказал, что есть… – Петр развел руками. – Мы же с тобой договаривались… что без меня ты ничего никому не будешь рассказывать. Да или нет?

Мольтаверн молчал.

– Хорошо. И что дальше? – подстегнул Петр.

– Ну что… потребовал справку. – Мольтаверн опять глупо ухмылялся. – Ну а когда заполучил бумажку, говорит, забирай свои манатки и чтоб духу твоего тут не было… Ну что тут непонятного?

– Справку! И ты ему эту справку принес? Когда ты успел?!

– Да нет!

– Не понимаю… Какого черта ты отвечаешь на такие вопросы? Или тебя за язык тянули?

– Что же вы-то предлагаете? Врать?

– Ну дает… И соврал бы, ангелочек! – попрекнула Луиза. – Тебя ж не на исповедь отправили, а работать… охранником, на хлеб зарабатывать.

Мольтаверн не знал, куда девать глаза. Ожидая, по-видимому, и не такую реакцию, явно приготовившись к взбучке, он, скорее всего, не ожидал, что это произойдет в столь резкой форме. На лице его появилось беззащитное выражение. Стараясь преодолеть неловкость, он глядел то в пол, то в сторону, а затем вдруг еще и покраснел, чего за ним не водилось вообще.

– Пожалуйста, Луиза.., – проговорил Петр. – Ну что, так просто и выставили? – спросил он смягчившимся тоном.

Мольтаверн смотрел в окно и как ненормальный покачивался.

– Скоты… Я им устрою увольнение! – пригрозил Петр и прошел в свой кабинет, чтобы оставить там портфель и верхнюю одежду.

Мольтаверн оставался непробиваемым весь вечер. Но в то же время не мог скрыть своей подавленности, выдавал ее молчаливостью, выражением упрямой сосредоточенности, которая проступала у него на лице, когда он кромсал репчатый лук на кухонном столе, рукавом вытирая слезы, и когда тут же шинковал петрушку в салат, уставившись в стол бездонным взглядом круглого сироты и пошевеливая губами. Выдавала даже походка: Мольтаверн расхаживал по дому, разводя колени и растопыривая локти, как будто под ногами у него был не паркет, а сплошные ямы.

Наблюдая за ним, Петр не мог не испытывать жалости, а то и вины за случившееся. Вины за свою неспособность помочь по-настоящему. Разве не он настоял на обмане, запретил говорить о судимости? В эти сомнения врывалось и другое неожиданное чувство. Едва ли это была просто жалость. Но что-то не переставало жечь его изнутри и становилось нестерпимым, как только он припоминал поразившую его деталь: реакцию Мольтаверна на свои первые слова, произнесенные с порога, когда они вошли с Луизой в комнату и застали его на диване – униженный лакейский кивок Мольтаверна. Почему-то именно этот кивок сильно бередил теперь душу.

После ужина он позвал Мольтаверна в кабинет. Тот подробно рассказал, при каких обстоятельствах произошло увольнение. В момент оформления на работу – это происходило уже после того, как все условия были обговорены в присутствии Петра – административный служащий, занимавшийся наймом, добросовестно проэкзаменовал Мольтаверна по некоторым другим обычным вопросам, касавшимся его социального положения. И в этом не было ничего удивительного. Слишком явно Мольтаверн подпадал под категорию лиц «социально уязвимых». На этот раз, согласно наставлениям, полученным от Петра, свое тюремное прошлое Мольтаверн обходил молчанием. Петр считал, что позднее, даже если этот факт однажды и всплывет, он уже не имел бы существенного значения, так как Мольтаверн успел бы проявить себя в деле, как это и произошло при его появлении в Гарне. На черное пятно в его анкетных данных, скорее всего, закрыли бы уже глаза. В конце концов, ни один закон не запрещал брать на работу людей, отбывших тюремный срок.

Но как Леона угораздило хвастануть при собеседовании, что у него есть знакомый полицейский, который может отрекомендовать его по всем статьям, да еще и сообщить, в каком комиссариате тот служит? Этого объяснить было уже невозможно. Здесь проглядывало что-то иррациональное. Соблазн ухватиться за что-нибудь прочное, весомое в глазах обывателя? Чувство неполноценности, причем настолько глубоко засевшее в подсознание, что Мольтаверн уже был не способен себя контролировать?