Вячеслав Репин – Избранное. Проза от первого лица (страница 6)
Поль приводил другой яркий пример – случай своего отца. Последние дни его жизни стали испытанием для всей семьи. Отец его, находясь в больнице, стал испытывать страсть к шоколаду и буквально объедался им. И тем самым вызывал у окружения трудно передаваемые эмоции. Жалость вперемешку с отвращением. Человек умирал, но был совершенно не способен думать о главном. Как это объяснить? Только самой системой, уверял Поль. И кто бы мог подумать, что однажды всё к этому придёт?
– Да кто вообще на это способен? – усомнился я в приводимых доводах. – Думать о главном, когда уже всё… Не знаю.
Отвечая сам себе, я попытался рассказать Полю про Афонскую костницу при русском монастыре, о том, как вообще можно относиться к смерти, если смотреть на всё другими глазами – глазами тамошних монахов. Хотя вряд ли сам я верил всерьёз, что приготовление кладбищенских останков к переносу в костницу, их очистка от всего лишнего, отмачивание зловонных костей в вине, а именно такова была процедура, – выполняется будто бы с полнейшим хладнокровием и с абсолютным бесстрастием, как мне рассказывали в монастыре. Ведь всё-таки прах…
Снова мы обсуждали невесть что. Поль внимал мне с глухим непониманием. Вот тебе на. По глазам собеседника я понимал, что он замкнулся. Вот так каждый раз и происходит, когда имеешь дело с русскими, – читал я по его глазам. Вроде бы такие же люди, как и все. Да не совсем. Говоришь с ними, говоришь и – бац…
Именно на Афоне, – добивал я Поля увиденным и услышанным, – мне стало ясно, что в Москве мне больше делать нечего. Именно после возвращения с Афона я спустил с рук свой книжный бизнес, кормивший меня последние годы, с болезнью жены, конечно, запущенный. Заодно я смог продать и ценную картину, портрет моего же дальнего родственника, написанный известным художником, чтобы на эти средства уехать пожить вдали от всего. Так что прошу любить и жаловать, – представлялся я в новом свете и с пониманием разводил руками.
В ответ Поль разочарованно покачивал головой. Ты, мол, всё шутишь. Дошутишься…
Макси нагрянул ко мне в гости ещё дважды, каждый раз без предупреждения и не отпрашиваясь в интернате, а попросту давая дёру. Отцу я уже не звонил. Зачем раздувать из мухи слона? Проще было замять всё по-семейному. Да и Поль перестал мне названивать, работа и заботы втянули его с головой.
Как-то вечером, после некоторого перерыва, Поль позвонил мне и огрел меня странным предложением. Он вдруг просил меня отправиться на Крит, да ещё и вместе с Макси…
На Крите жил его сводный брат. Брат работал в службе техобслуживания местного аэропорта, и иногда ему доставались льготные авиабилеты. Брат и удружил Полю билетами на Крит. А теперь мог ещё и помочь изменить имя в билете без всяких доплат. Сам Поль воспользоваться билетами не мог – работа. Да и у Вероник были осложнения. О них я уже слышал: из больницы её выписали домой, она нуждалась в помощи, в присутствии. Билеты, каникулы – всё пропадало. Поль предлагал мне отправиться отдыхать на Крит вместо него, но вместе с Макси…
Почему он выбрал меня? Что я потерял на средиземном острове? Очутиться бог знает где, да ещё и с Макси, с больным подростком? Не совсем в этих словах, но я прямо выложил Полю свои сомнения. Но он звонил вновь и вновь, продолжал меня уговаривать.
Для Макси именно я – наилучший вариант. Папаша без комплексов называл меня «вариантом». Ко мне мальчик привязался. Я практически единственный человек, к которому сын его относится с таким доверием… Откровения, как и раньше, не очень-то обнадёживали. Мало ли что может взбрести в голову человеку с отклонениями? Не сегодня так завтра.
Ситуация выглядела вроде бы понятной, но не простой. Я и сам относился к мальчику с сочувствием, с жалостью. Как ещё можно к этому относиться? Но всему есть предел. Зачем это нужно мне? Сердобольному папаше даже в голову не приходило спросить себя об этом. И так продолжалось не один день. Других «вариантов» он так и не мог найти.
Пытаясь найти ко мне подход с другого бока, Поль объяснял, что Критский брат женат на местной гречанке. Люди они ответственные, обеспеченные и добропорядочные. А живут на ферме недалеко от Ираклиона. Места в доме – хоть на велосипеде катайся. Посадовничать, поучиться настоящему делу, – где и когда у Макси ещё будет такая возможность? Для него это просто манна небесная. Да и всю заботу о Макси брат с женой брали на себя. Брат ещё и занимался виноделием. Вырвать мальчика из среды интерната, дать ему хоть какой-то шанс, – а вдруг это что-то даст? К тому же и время поджимало, пора было решать, куда определять подростка в дальнейшем.
Расчёт был понятен. Но сопротивление Поль во мне так и не сломил. Из сердоболия я ещё долго колебался. Сломила меня отвратительная погода и атмосфера парижского пригорода, в дожди унылая, удручающая. Ко всем прелестям загорода я так и не мог привыкнуть.
В начале февраля мы с Макси прилетели в Ираклион. Встречала нас жена брата – пухловатая улыбчивая гречанка лет сорока с небольшим. На дорогу до фермы, по холмам и предгорьям, ушло около часа. Ферма находилась на краю большого безлюдного посёлка, совсем под боком у аэродрома местного значения, как будто бы тоже безлюдного, бесхозного.
Хозяйка беззаботно распахнула перед нами свои хоромы. Просторный салон с диванами и внутренним цветником был погружен в сонное зимнее ожидание. Столовая с длинным, на вид торжественным столом выглядела запустелой, но прибранной. Дом действительно был большой. И чтобы мы не заблудились в коридорах с первого раза, хозяйка повела нас в свою половину, хотела сразу всё показать. В этой части дома они жили с мужем. Нам же отводилась другая половина. Она проводила нас в комнаты, тоже просторные и тоже прибранные, с простой, но добротной обстановкой.
В ожидании мужа, который был уже в дороге, возвращался с работы, хозяйка позвала нас на улицу, хотела показать участок, хозяйство и заодно утихомирить двойню своих терьеров. Собаки лаяли и скулили снаружи, давая о себе знать откуда-то из-за дома, видимо, не привыкшие сидеть взаперти.
Хозяйство тоже оказалось впечатляющим. Двор и сад были необъятными. Особенно виноградник с высоко подвязанными кустами, разбитый на несколько отдельных участков. И основная его часть, и другие поменьше выглядели ухоженными. Здесь же и скамейки, и столики, и приспособления для крепления гамаков. Виноградник больше походил на сквер и место для отдыха.
Заправляла всем, судя по всему, сама Кристин – по-гречески всё же Кристина с окончанием «а» на конце. Брат Поля – его звали Яннис – виноделием не просто увлекался, но и промышлял. Мужнино производство, настоящую винокурню с лабораторией, примыкавшую к хозяйственным пристройкам, хозяйка показывала нам, как экскурсовод.
Банки да склянки, приборы для контроля над брожением, инструменты для закупорки бутылок. По углам – бочки, ёмкости, специальная посуда. У Макси разбегались глаза. Он попал, куда нужно. Теперь я лучше понимал, что у его попаши было на уме. Объяснить всего Поль, конечно, не мог на словах…
Образ жизни мы с первого дня вели организованный и скорее коллективный, чем семейный. К расписанному по часам быту я привыкал с трудом. Вставая раньше всех, Кристина собирала мужа на работу. К восьми часам она готовила завтрак для Макси. Наш подопечный так и продолжал жить по расписанию интерната. Всё, что для него изменилось, – это застольное меню. Я же появлялся на люди после девяти и свою дозу кофе цедил в одиночку, когда все уже занимались своими делами. И это была настоящая привилегия, которую я очень быстро стал ценить. На ужин, как и на обед, но уже с хозяином во главе стола, мы собирались вместе в столовой.
Иногда, в редкие нехолодные вечера Кристина выносила аперитив на террасу, просторную и заставленную пустующими до весны кадками. И пока мы впотьмах прохлаждались, нам с Макси никак не удавалось привыкнуть к грохоту Ф-18, иногда проносившихся над головой. Яннис умел распознавать истребители по характерному свисту, с которым их тени почти беззвучно появлялись над самой головой. Гром, отставая от фюзеляжей, накрывал как бы второй волной. Аэродром в двух шагах, на вид заброшенный, вдоль которого мы проехали в день приезда, этакий забытый миром колхоз, оказался американской авиабазой.
Для расположения фермы место не самое подходящее, хуже не придумаешь. Но Кристина уверяла, что это лишь вопрос привычки. Многие месяцы в году, особенно летом, местные жители проводят фактически на улице. До глубокой ночи все сидят по своим террасам. И грохота здесь давно никто не замечает.
Яннис, на вид стопроцентный грек, ничем не выдавал в себе французского воспитания. От матери, француженки, он унаследовал лишь французский язык. Изъяснялся он на французском свободно, с едва заметным налётом местных интонаций, но во всём соблюдал молчаливую деликатность, чуждую грекам, я это чувствовал. Человек немолодой, лет на пятнадцать старше жены, на редкость добродушный, хотя и не со всеми открытый, скорее сдержанный, вечерами он не переставал раскупоривать вина, бутылку за бутылкой, словно боялся, что не успеет дать мне распробовать все свои запасы. И я уже понимал, что на ферме спасения мне не будет ни от вина, ни от рассказов о том, как всё это просто на самом деле даётся, было бы желание.