Вячеслав Репин – Антигония. Роман (страница 11)
Нотации Хэддла сыпались на мою голову с раннего утра, едва мы сели в машину и вырулили на Парижский Периферик ― подобие Садового кольца. Я старался не перечить. Смотреть на всё с высокой колокольни, думать о том, что будет там, по приезде ― вот где отдушина от всех неприятностей, внушал я себе. В глубине души я, конечно, понимал, что он имеет все основания разносить меня. Меня и в самого бросало то в жар, то в холод, когда я замечал, что, оказавшись за пределом шестой части суши, ― издалека в это не очень верилось, ― я живу по-старому, веду тот же образ жизни, что и в Москве. Насиженный, оборонительный. От завтрашнего дня, от будущего я по-прежнему не ждал ничего хорошего. Как будто мне сделали какую-то прививку от подобных ожиданий. Но не променял ли я в таком случае шило на мыло? Скорее всего, так это и было.
Однако я не мог согласиться с тем, что «голый опыт», как Хэддл выражался, есть тот самый клин, на котором всё сошлось. Это было выше моих сил. Это означало сдаться на милость победителю, отказаться ото всех своих жизненных позиций, остаться ни с чем. Ведь отсюда один шаг до плачевных домыслов, как мне казалось, которыми оболванивают себя все те, кто всё еще мечтает одним выстрелом убить двух зайцев: пожить в свое удовольствие и в то же время не оказаться повесой, прожигающим жизнь впустую…
Человек, разъезжающий по всему белому свету, не может понять осмотрительности анахорета, который привык довольствоваться тем, что есть рядом, под рукой, и не ищет ничего на стороне или просто устал от приключений. Но не в этом ли и суть самоограничения? Да и кто мог угнаться за Хэддлом? Свой «голый опыт» он черпал то в Европе, то в Южной Америке, то в Австралии, то в Японии. По любому из этих азимутов он готов был ринуться в любую минуту ради одной рыбалки. Этот стиль жизни давно стал для него обычным. Я же давно вывел для себя, что жить таким образом ― значит, носиться по верхам, распыляться. Мертвая, бесплодная почва ― только и всего. Что может на ней прорасти, кроме ходячих стереотипов? Таким же свободным от всяких уз и таким же клонированным баловнем судьбы ― черные очки на носу, хлопчатобумажный боб на голове, торчащие из-под шорт, обросшие шерстью венозные лапы ― выглядит любой престарелый бюргер с десятилитровым пивным пузом, любой процветающий дантист из любого западноевропейского города, купивший тур в тропики, чтобы гульнуть на непродекларированные доходы, и выкаблучивающий «кукарачу» в пригостиничных дискотеках. Это и был тот самый миддл-класс, тот самый «пипл», который Хэддл не переставал клеймить, обвиняя его во всех мировых бедах. Сытым бюргерам, дескать, не объяснишь, хоть тресни, что от честных тружеников они отличаются не меньше, чем бревно от пилы, и что, качая права, свои пресловутые права на труд, на отдых, на безоблачные небеса над головой, они олицетворяют собой в первую очередь плебеев нового типа, плебеев-потребителей, от которых давно нет прохода нигде, ни в одном сколько-нибудь солнечном уголке планеты. В отношении себя Хэддл почему-то не был способен проводить прямых аналогий…
Жизненные запросы всего рода людского можно, видимо, разбить на две равноценные категории: одни стремятся жить вширь, как вьющиеся растения стараются проникнуть во все щели, пытаются занять максимум пространства и оприходовать его на свой лад; другие умеют довольствоваться малым, с тем же успехом они способны развиваться внутри заданного объема, порой совсем небольшого. Два разных образа жизни, только и всего. Что удивительно: обе эти категории, столь разнящиеся, не всегда отличает разное мировоззрение…
Мы ехали в Западный Берлин. Дело было незадолго до падения Берлинской стены. Покрывая километры автострады, мы находились уже где-то под Кельном, когда дискуссия, разгоревшаяся на пустом месте, начала перерастать в ссору.
Наведавшись во Францию в очередной раз, Хэддлу нужно было съездить в Берлин по аккредитации всё той же «Вашингтон пост», чтобы написать что-то разгромное, как он грозился, на тему нового «окна в Европу», которое сами же русские якобы и собирались скоро прорубить в этой стене, пока весь мир, давно и насквозь пропитанный чуждой ему «диалектикой», продолжает по старинке вынашивать веру в «борьбу противоположностей». Воспользовавшись случаем прокатиться в Берлин, я навязался ему в сопровождающие: хотелось взглянуть на эту цитадель новейшей истории Европы, некогда в детстве мне довелось увидеть только восточную часть этого города… Заодно был повод проветриться, отдохнуть от Парижа; после передышки в этот город всегда приятно возвращаться. Обузой в чистом виде я быть не хотел и предложил внести хоть какую-то лепту: поехать на моем «вольво», которым я только что обзавелся, купив машину у знакомых. Трижды подержанная, она была в идеальном состоянии и могла выдержать любое путешествие. А для того, чтобы проникнуться духом страны, нет, как известно, лучшего способа, чем пересечь ее на машине.
– Странно, но мы всегда упускаем из виду главное… Что настоящая декорация, на фоне которой разыгрывается абсолютно все, ― это пространство. В прямом смысле слова… Вот эти поля, леса, поднебесная хлябь… ― Хэддл показал на пасмурный пейзаж, плывший вдоль дороги. ― И если мы способны ощутить в себе это пространство, с его погодой, природой, с реальным временем, то пространство есть и внутри нас. Это самое главное. Этим задан весь объем. И за что бы ты уже ни брался…
– Насчет пространства согласен. Но проповедь по поводу сырого мяса, с кровью… Нет, тут мы с тобой расходимся. Биография ― эрзац. В личном, в разглагольствованиях о себе есть что-то от нестиранного белья. Что может быть ужаснее, чем рассусоливания самоуверенного писаки про свою жизнь, сладкое свое прошлое?..
Хэддл, ноль внимания, что-то высматривал в отражателе. Мы попали в хвост колонны машин, потеряли разбег и тащились под гору. От нетерпения я вдруг начал ему объяснять, что если копнуть, жизни большинства людей одинаковы. На каждого смертного, если уж захочется изложить всю его подноготную, будет достаточно всего пары страниц. В этом смысле клише и стереотипы неизбежны. От этой аксиомы и нужно, мол, отталкиваться. Обвинять Хэддла, моего обвинителя, в потребительстве, которое ему нравилось поносить на словах, мне не хотелось… Честолюбие, которым страдает весь пишущий люд, парадоксальным образом работает на успех дела, ― объяснял я в пустоту. ― На нем все и выезжают. Ведь окажись любой из нас барахтающимся в этой стихии просто так, без сверхстимула ― будь это честолюбие или просто желание выжить любой ценой ― никому и никогда не удалось бы догрести до ближайшего берега. Дело ведь, в конце концов, неблагодарное. Спасать свою шкуру. Переводить бумагу, чернила и картриджи. Гробить здоровье каторжной сидячей работой. Контуры реального мира годами переводя на бумагу через темную и давно затрепанную копирку воображения… Я не находил других слов.
– Иногда мне кажется, что мы с тобой живем по разные стороны от стены,.. ― вынес мне приговор Хэддл. ― Говорим вроде на одном языке. Но всегда о разном.
– Какой стены? Берлинской?
Мимо нас полз всё более серый германский Landschaft. Мы будто впитывали в себя его мрачность. Выцветшие, ко всему безразличные поля с клубами передвигающейся над ними моросью. Повсюду индустриальные задворки, тусклые, загазованные, но облепленные рекламой, что придавало им какую-то особую убогость. Обращали на себя внимание и провинциальные физиономии немцев, дремотными немигающими глазами взирающие на нас из-за стекол машин, плывущих в одном с нами направлении. Мой парижский номер, помеченный на конце цифрой 75, чем-то всех не устраивал.
– Прежде чем выворачивать внутренности наизнанку, нужно уметь обращаться со словом. Это единственное, на чем я настаиваю, ― сказал я. ― Слово ― такой же инструмент, как и любой другой. Взяв в руки электропилу… ну, предположим… ты ведь не побежишь, не глядя, пилить самое высокое дерево. Ты попытаешься прежде разобраться, как она работает, научишься держать ее в руках. Иначе и без ног и без головы можно остаться… Не самокопание, Джон, а способность к созерцанию… ― вот где зарыта собака.
– Странно. Как только в тебе просыпается русский, ты превращаешься в чистоплюя, ― ответил он. ― Каждый раз одна и та же история… Очухался? Ну наконец-то!.. Разочарованным себя почувствовал? И хочешь, чтобы всем было тошно с тобой за компанию? Пожил, притерся, и вот те раз ― понял, что нет тут ничего, кроме витрин… Горы жратвы? Возможность ездить куда глаза глядят? А что толку, когда сбежать по-настоящему просто некуда?.. Тут ты прав. Тут конец всему, перепутье всех дорог. Приехали!.. В этом вся проблема. А остальное… Да везде одно и то же! На западе, на востоке, на севере, на юге. Повсюду полно дураков, умных, семейных и одиноких, бедных, богатых, счастливых и тех, кому хочется прыгнуть в окно, наглотаться чего-нибудь…
– Ты валишь всё в одну кучу, Джон… Причем здесь витрины? Причем здесь бедные и богатые? ― без энтузиазма перечил я. ― На свете полным-полно людей… да их миллионы!.. которым начхать на твою ненасытную жажду жизни. Начхать на твой оптимизм! К изобилию, к хорошему корму даже дойную корову легко приучить. Достаточно отогнать ее на новое пастбище… Комбикорма какого-нибудь нового подсыпать… С чего ты взял, что я разочарован? Да с чем, собственно говоря?