А рубашка – та, что к телу – так свербит,
И ворочает подушка в голове
Как другого облапошить по судьбе…
Как же, Зависть, я тебя не замечал?…
Ударила,
хлыстом ударила,
скребком по нервам.
По горлу – спазмами,
глаза – ошпарило,
сломалось небо.
И корчишься
один по комнате —
стена косая:
Мужчина, к выдержке!
Мужчина, полноте!
Душа – босая.
А ты-то думал,
а ты-то верил,
а ты-то – в стоики!
Лови, тетеря,
считай потери,
складируй в стопки!
Ты думал, честностью?
Ты думал, мужеством?
Наивный варвар!..
И лампа резкостью
над глазом кружится,
вопящей фарой.
Ах, вести-вести!
Вы как-то падаете
на ту же рану.
И вас не вывести
ни четкой формулой,
ни просто бранью.
И снова тянет
забиться в угол,
чтоб жестче было.
И снова пахнет
из кухни супом
и банным мылом.
Очнешься утром
слепцом распятым,
в колодах схем.
Всю ночь болтаешься, как на канате,
болванчиком в пустом квадрате,
в колодце стен.
Выстрелы, залпы, очереди…
Вселенная! Ты откликнись!
Очереди бьют по ночи,
по веткам и по листьям.
Воздух расстрелян в клочья,
люди, словно подточенные,
падают – и корчатся,
падают – и кончено.
Стук в виске – как прошивка:
четкий лающий звук
из вороненой машинки,
из тренированных рук.
Очереди, очереди, очереди,
не зрелища, не сенсации…
Когда ж в этом мире кончатся
карательные операции?
Газеты, блицы, иллюзии…
Ублюдки, вы не устали ли?
Все еще бьете по людям
