Вячеслав Пальман – За линией Габерландта (страница 10)
В документах сохранилось брачное свидетельство о венчании в тюремной церкви «содержащегося под стражей студента Зотова Николая Ивановича с дочерью профессора, Лебедевой Марией Петровной, нареченной ныне Зотовой».
Через пять дней после венчания Зотов вместе со своим другом уже качался в арестантском вагоне, который шел на восток.
…Когда я заканчивал последние строчки этой главы, ко мне постучали. Я открыл дверь. Щурясь от яркого света лампочки, незаконно ввернутой в комнате, передо мной предстал Иван Иванович Шустов, мой директор. Он сердито сопел и не спускал глаз с лампочки.
- Не ожидал, - сказал он вместо приветствия. - Уж если мой заместитель по производству сам нарушает приказ директора, тогда чего же ждать от остальных! Ну зачем тебе такой свет?
- Да вот… - Я показал на разложенные повсюду бумаги. - Разбираю…
- Архив, что ли? - Он поднял одну из бумажек, - Это из тех, что нашли на фактории? Ну и как, интересно?
Директор присел, и я за десять минут рассказал ему в общих чертах все, что к этому времени было мне известно о Зотове и его друзьях.
Иван Иванович задумался. Потом сказал:
- Полагаю, здесь ты найдешь что-нибудь из истории нашего края. Занятно. Должно быть, и о сельском хозяйстве он писал. Случается, мы ломаем голову над тем, что давно уже известно, ломимся в открытую дверь. Ты получше разберись, полезно узнать о прошлом. Край этот - как лист белой бумаги: ничего нам неведомо о нем, хотя не один десяток русских храбрецов сложили здесь свои головы. Далеко до Москвы, а родина.
Он поднял еще одну бумажку, потом еще одну. Каждая в отдельности они ничего ему не говорили. Здесь нужна была последовательная, кропотливая работа.
- Потому и не ходишь никуда по вечерам? - спросил Иван Иванович, и в голосе его я услышал добрые,отеческие нотки. - Ну давай, давай. Я тебе мешать не буду. Найдешь время - расскажи, что нового. - Он шагнул к двери, опять глянул на яркую лампочку. - А завтра утром приходи ко мне, поедем осматривать новое место под огородный участок.
Уже близко к полуночи пришел завскладом совхоза. Он извинился за беспокойство и протянул картонную коробочку, завернутую в бумагу.
- Директор велел передать.
Я развернул бумагу. В коробке была новая электрическая лампочка в триста свечей. Добряк!
Глава восьмая,
которую нам хочется назвать очень коротко: «Море и люди»
Путь от Москвы до берегов Тихого океана измеряется не столько верстами, сколько состоянием путешественников и тем видом транспорта, на котором они движутся. Для Зотова и Величко этот путь был просто нескончаемым.
Проплыли за решетчатыми окнами лесистые Уральские горы. В сетке дождя поезд протащился по великой Западно-Сибирской низменности. Около Красноярска их встретили знакомые сопки. Суровый Енисей заставил учащенно биться сердце. И снова за окном потянулась тайга без конца и края, сопки, скалы, комариное пение на долгих стоянках и ленивый перестук колес от станции к станции. Хабаровск встретил багряными листьями тополей, а Владивосток - ночными заморозками и коричнево-желтым ландшафтом увядших дубовых лесов. Здесь был конечный пункт первого этапа путешествия.
Дальше путь ссыльных лежал через море.
Перед морским путешествием им позволили - конечно, с охраной - пройти по городу и купить необходимые зимние вещи. Они нагрузились полушубками, валенками, бельем; удалось купить бумагу, чернила, семена разных овощей и злаков, немного картофеля и лука. В городе их ждали письма. Зотов получил пять писем: четыре от Маши и одно от Тимирязева. Машины письма были полны отчаяния. Ее отец умирал. Она не могла покинуть его, хотя и рвалась вслед за Зотовым. Она умоляла беречь себя, не подвергать опасности и снова просила сейчас же, как только он прибудет на место, написать ей.
На вопрос Зотова конвойный офицер сказал:
- Мне поручено доставить вас в Охотск, а о дальнейшем следовании сказать ничего не могу. Оттуда много дорог. Среднеколымск, Верхоянск, Якутск… Сами узнаете.
Шел октябрь. Навигация уже кончалась, когда наконец конвою удалось получить баржу и катер, команда которого рискнула пробираться вдоль берегов Дальнего Востока к городу Охотску. Но прошло еще несколько дней, пока в порту закончили погрузку баржи и исправление каких-то неполадок на катере. Утром холодного, туманного дня ненадежный караван вышел из бухты, предоставив себя на волю сердитых морских волн.
Трудно вспоминать первую неделю тяжкого испытания, морской болезни и страха перед бушующим морем Все это было слишком ужасным, как бред во время горячки. Но все прошло. Короткая остановка в Николаевске-на-Амуре несколько облегчила тяжелую участь пассажиров. Они смогли осмотреться и перевести дух. Через двое суток катер с трудом вытягивал баржу в открытое Охотское море.
Величко и Зотов вышли из кубрика на палубу.
Сердитое море без устали гнало холодные зеленоватые волны. Они жадно набрасывались на прибрежные скалы, грохотали, бились в пене и злобно шипели, отступая по галечнику назад. Над морем низко бежали облака, беспокойные, растрепанные, неряшливые. Цепляясь за вершины сопок, они замедляли бег, кружились на месте и свешивали на берег и на море сетку холодного мелкого дождя. Нескончаемо жалобно пел свою песню о близкой зиме восточный ветер и нагонял тоску и чувство безысходности на встревоженных людей.
Осенний пейзаж берегов и вид самого моря был печален, суров и мрачен. Не позавидуешь тем, кому пришлось ехать или плыть в такую погоду!
Маленький замарашка-катер, то и дело ныряя носом в волну, пыхтел, выкарабкивался, потел маслом и мазутом, натягивая толстый пеньковый трос, зачаленный другим концом на носу неповоротливой баржи. Вот уже третьи сутки, как суда выбрались из пролива, прошли мимо опасных скал и, придерживаясь в виду берегов, пошли курсом на север. На палубе баржи неуютно. Нет-нет да и перебежит с борта на борт хлесткая волна, обдав все вокруг солеными ледяными брызгами. Опасно вставать ей на пути: неосторожное движение - и вода в одну секунду смоет человека за борт.
Заключенные отсиживались в палубной надстройке. Здесь стояла железная печка и лежал запас дров. От печки исходил приятный жарок, ветер выл в трубе, и под его нескончаемую песню хорошо дремалось на нарах. Пассажиры уже пережили морскую болезнь и привыкли к качке, как привыкает человек к любым невзгодам.
На барже находилось пять человек.
Все они были связаны одной судьбой и ехали, кажется, в одно место. Конвой еще в Николаевске перебрался на катер, оставив заключенных на барже. В этом был определенный и тревожный смысл. Если караван попадет в шторм и буксир оторвется, охрана не пострадает и в ответе не будет. Катер имеет в сто раз больше шансов выбраться из шторма, чем неповоротливая, лишенная двигателя баржа.
Зотов и Величко опять не брились. К пиратским усам Ильи прибавилась черная борода, похожая на бороду царя Бориса Годунова. Величко был одет в теплое пальто и задубевший морской плащ с капюшоном, который делал его с виду настоящим помором.
Спутники Зотова и Величко были замкнуты, много думали и пока еще не склонны были открывать перед чужими людьми свои души. К тому же они были старше, и веселое настроение, которое Зотов и Величко старались поддерживать друг в друге, в какой-то степени было непонятно им. Ну что ж! Всякому, как говорится, свое.
Однажды в сумерках море еще больше потемнело, белые барашки зловеще запенились на гребнях, не предвещая ничего хорошего. Небо опустилось совсем низко. Скрипел и дергался канат, впереди, еле видимый в волнах, пыхтел и нырял катерок, вода хлестала по палубе, ветер заметно усиливался.
Люди уснули под его завывание.
Пробуждение было страшным.
Баржу, видимо, развернуло боком к ветру, и она вдруг так качнулась и легла набок, что печка оказалась выше нижних коек и дрова, сложенные в углу, с грохотом покатились на спящих.
- Что такое? - вскрикнул Величко и, накинув свой плащ, бросился к двери. Едва он открыл ее, как белесая на фоне черного неба волна встала перед ним выше неба, взметнулась и рухнула сверху на палубную надстройку. Жалобно скрипнули доски, вода залила печку, клубы пара наполнили помещение. Дверь с трудом удалось закрыть.
- Шторм, братцы, - сказал Величко. - А катера не видно. Кажется, мы одни… Это же свобода!
Баржу валяло с боку на бок. Хорошо задраенные люки не позволяли воде залить трюмы, но судно оставалось простой игрушкой в бушующем ночном море. Люди поняли, что буксир оборван или перерублен, катер, спасаясь от шторма, ушел, а баржу бросил на милость моря. Все это не предвещало добра.
Кое-как опять разожгли печку. Связавшись веревкой, трое вышли наружу с фонарями, чтобы дать сигнал катеру, если он еще близко. Черный шум и рев стояли кругом. Неба не было. И сверху и снизу бесилась всклокоченная вода. Смельчаки пробрались на нос. Там по ветру болтался конец явно обрубленного каната.
Маленький карманный компас, оказавшийся у одного из товарищей, позволил определить направление ветра. Он дул с юго-запада. Решили держаться против ветра. Тяжелый руль не слушался, вырывался из рук. Вдобавок ко всему пошел крупный дождь со снегом. Сменяя друг друга, заключенные повернули баржу против волны и всю ночь удерживали суденышко в таком положении. Они боролись за жизнь.