Вячеслав Нескоромных – Завет Адмирала (страница 1)

Вячеслав Нескоромных

Завет Адмирала

ПРОЛОГ

После подавления восстания бурят, спустившихся по реке из Тункинского улуса, воевода и основатель Иркутского острога сын боярский пятидесятник казацкий Иван Похабов, решал, как быть с шаманкой, пойманной у высоченной скалы, смущающей окрестности крутизной. Скала эта отличалась неприступностью и грозно нависала над Иркутом.

Буряты проживали с давних времен вдоль долины реки, что значит верченая-крученая вода, и ясака никому не платили. Но вот как явились из Енисейска, спустившись по Ангаре, настырные бородатые люди, все как на подбор шумливые пьяницы и разбойники, пришлось мириться местным скотоводам и охотникам с насилием и выплачивать дань московскому царю. Да только так порой говорилось, − царю, а часто ясак оседал в бездонных карманах воевод казацких. Бражничали без меры пришлые, куражились над местными. Жен и дочерей не редко похабничали, мужчин уму-разуму учили жестоко. От того и ясак рос, не убывал, какие бы другие поборы не проводил воевода казацкий.

Шаманка Эргин-тойон разжигала костры на вековом капище близ сторожевых башен пришельцев на вершине скалы, на плоской проплешине на самом краю. Здесь среди векового леса проводила свои языческие обряды с дикими плясками под бубен: тряслась до состояния транса и потери сознания, и оседала наземь, выбившись из сил, закатив глаза с лицом отрешенным, чужим, воздетым к небу.

Со скалы было хорошо видно, как тянулись по Иркуту, по зимнику обозы казацкие с юга из Тункинской долины, битком набитые добычей. Капище шаманки стало центром противостояния местного люда пришлым: отсюда разлетались призывы к бурятским стойбищам о сопротивлении.

А теперь, тощая, связанная веревками, поверх расписной шаманской кухлянки, обозленными казаками, Эргин-тойон, сидела в санях и зыркала остро из-под всклоченных, черных как смоль волос, на своих мучителей горящими как угольями глазами. Чуяли все, − внутри этого скомканной веревками худобы пламенеет душа непобедимая, огненный протест, жгучая, как горящая смола отрава и дурная сила. Оттого боялись ее.

Шаманку разместили на санях, а она наблюдала раскосыми узкими глазами таежной рыси за своими мучителями, запоминала и проклинала их, и победно глянула, ухмыльнувшись на рядок выложенных во дворе убиенных бурятами казаков.

− Везем ее на скалу! – скомандовал Похабов, − там и порешим.

На скале гулял ветерок. Присыпанная свежим снегом поляна упрятала натоптанные дорожки и припорошила деревянных истуканов, что стояли округ мертвого кострища. Тут же на краю скалы на ветку высоченной сосны накинули веревку, потянули, нарушая золотистую кожицу коры, поспешая в надвигающихся сумерках. Шаманку скоро определили в петлю и резко потянули. Взлетела вверх почти невесомая телом, но крепкая духом женщина и закачалась над обрывом, над рекой и всей округой, которую оглядывала хозяйкой долгие годы.

Когда казаки, спеша спустились со скалы вниз к реке и переправившись двинулись к сторожевой станции в Мотах, уже снизу оглядели чернеющий на фоне разгорающегося звездами неба грозный силуэт повешенной шаманки. Та выделялась на фоне темного уже неба, как вдруг увидели рванувшуюся из вытянувшегося силуэта ввысь черную как смоль птицу: то ли вóрона необыкновенной стати, то ли иную неведомую крылатую тварь, до умопомрачения жестокую и грозную.

Казацкий наряд замер, глядя на черный размашистый силуэт летящей над рекой птицы, а головной казак, что пристраивал косматую голову шаманки в петлю и справил казнь, обронил, косясь на Похабова:

− С бабой, оно всегда так: кажется все − овладел, покорил, приспособил ее под себя, а она глядь, – взмахнет подолом, как крылом и нет ее. Плоть бабья может быть и рядом, да дух уже унесся ввысь и в даль.

− Сжечь, надо было бы, а пепел развеять, − процедил сквозь зубы Похабов, проезжая мимо на своем жеребце, − теперь уж в другой раз, коли сызнова словим ведьму.

НА ВОЛЬНОЙ РЕКЕ

«Иу-иу-иу-у-у…» зазвучало настойчиво с нарастанием в наушниках и сразу учащенно забилось сердце.

К этому звуку нельзя было привыкнуть и, хотя после первого опыта находок острота ощущений поубавилась, все же каждый раз в ответ на этот звук сердце билось учащенно, накатывало волнение, а воображение рисовало образ неведомой находки, которая породила звук в наушниках металлоискателя.

Студент геологического факультета университета Евгений Зимин был на реке и увлеченно тестировал новенький металлоискатель, в надежде обнаружить среди камней и песка золотой самородок.

Женька был высоким парнем, с густыми русыми давно не стриженными волосами, с открытым лицом, на котором светились любопытством задорные глаза взрослого мальчишки. Особенной твердостью характера молодой человек не отличался, но мог вовремя собраться и, наделав «долгов» за семестр, к сессии вполне сносно «раскрутиться» и даже порадовать преподавателей достойными ответами и позитивным настроем.

− Ты, Зимин, способный, но какой-то разбросанный в интересах, − ворчал заведующий кафедрой, с удивлением отмечая в очередной раз, что Зимин, накопив пропусков и несданных работ, тем не менее, сессию сдавал без трояков.

− Мог бы и отлично учиться, а там глядишь, и в аспирантуру взяли бы тебя, − продолжал наставления профессор.

− Да мне ни к чему, вот курс добью и в профессию уйду. Мне по душе работа на воздухе, − отшучивался Женька, чем огорчал преподавателя, который видимо, считал, что у парня есть способности к науке.

Вольной реку сельчане называли за быстрый бег меж крутых скалистых берегов, чередующихся с пологими, усыпанными камнями и галькой, просторными берегами в распадках между примыкающих к реке сопок. Особо вольной река была несколько лет детства, что прошли в этих местах, когда летом целыми днями пропадали мальчишки на реке. Река влекла, развлекала и кормила, купала и закаляла, давала возможность проявить себя. Здесь на реке проводили массу времени, притворяя в жизнь свои мальчишеские идеи. Река давала чувство свободы от надзора взрослых, ведь те не ведали и десятой доли от того, что творили ребята.

Зимой река замерзала, и пока снега не укрыли ледяную гладь, заметая перекаты и торчащие из воды камни, мальчишки гоняли по льду шайбу или оранжевый мяч-бенди, пропадая на льду до глубокой ночи. Падавший всю зиму снег дружно расчищали и сражались весь день, оглашая окрестности криками и стуками клюшек о лед.

Весной все ждали ледохода и, собравшись у реки, наблюдали с интересом, как пухнет ее поток под напором растущей воды. Толкаясь у реки, ждали момента, когда усталый под гнетом солнца, лед начнет лопаться под натиском стремнины, и отправится в путь, крошась и сверкая гранями кристаллов на весеннем ярком солнце. Это был миг торжества, − почти победа. Мальчишки бегали вдоль берега и с восторгом приветствовали изменения в природе. Особенно ценилось, если кто-то первый распознает разительную перемену на реке и криком:

− Река пошла! – известит деревню о великом свершении в природе.

Вот казалось, − а что такого в этом ледоходе? Но чувство обновления после затяжной стужи, крах-слом, казалось устоявшейся крепи, не давали покоя.

Вслед за ледоходом приходило половодье, и река несла свежесть с верховий, стволы деревьев и заливала луга и низины вдоль русла, подбиралась стремительно к заборам и домам, подмывала баньки и сараюхи, что лепились у самой воды. Река была барометром ливней в горах: если в верховье лили дожди, то вспухала мутными упругими потоками и заливала берега. Тут уже сызнова приходилось суетиться деревенским – не давала покоя река.

Иркут славился у местных жителей наличием не только хариусов и ленков, но и золотоносных песков и галечников. На реке стояли годами крупные золотодобывающие артели для промывки россыпи, и то славно, что дело не дошло до драг, – все же река не располагала к такому размаху работ.

Кормился здешний народ рыбалкой, знатным сенокосом, кедрачом в распадках вдоль реки и обильными ягодными угодьями. Ягодные места на любой вкус тянулись по берегам раскидистыми кустами черной и красной смородины, полянами черники и брусники. В болотистых местах росла голубица, а жимолостью с малиной заросли дальние и ближние распадки, что примыкали прямо к деревне Шаманка. И было всегда столько ягоды, что местным хватало без сутолоки: просто приходило время, выходили за огород и собирали в котелки вдоволь.

Шаманка, старая сибирская деревня, раскинувшая вдоль водного потока свои улочки по таежным распадкам, одним концом лепилась к реке вдоль узкого берега, зажатого отвесной высоченной скалой, что стеной стояла вдоль русла, обнажая геологическую подноготную местности. Скала являла собой отвесный борт когда-то сформированного геологического разлома и возвышалась величественно, была яркой приметой здешних мест. Верх скалы был обильно покрыт лесом, но в самом высоком месте у края отвесной стены была приметна площадка, с которой открывался удивительный, воодушевляющий вид на реку и величественные таежные окрестности. К этому месту от деревни вела тропа, которая то плавно, то круто, порой петляя, поднималась в гору через лес. У тропы и на площадке еще можно было найти каменные плиты с редкими старыми рисунками неведомых языческих идолов и сценок жизни охотников и аратов. Вот это было все, что осталось от известного в давние времена места шаманских ритуалов, которые справлял древний род языческих проповедников, оберегая реку и народ, живший на ее берегах в те далекие времена. Сказывали, что последней в этому роду была известная шаманка Эргин-тойон, после гибели которой за этим местом и закрепилось название. Историки-краеведы много спорили, то опровергая, то подтверждая факты, связанные с именем проповедницы и воительницы. Летописи далеких времен твердили: Эргин-тойон долго, несоизмеримо долго в сравнении с человеческой жизнью активно участвовала в жизни своего народа. Аргументом против было утверждение, что не могла одна и та же женщина активно действовать несколько десятилетий. Найти же иные источники, других участников тех событий в шаманском облачении более не удавалось. С гибелью Эргин-тойон долина реки опустела: местные ушли вверх по реке под защиту Тункинских и Саянских бурят, что и до сей поры демонстрируют порой свою неуступчивость власти.