Вячеслав Нескоромных – Шаманка (страница 13)
При вхождении в Шаманку отряда колчаковцев деревня насторожилась, затаилась и ощетинилась. До глубокой ночи не спали мужики, все ждали – не пойдут ли по дворам шкодить прибывшие. Но поначалу обошлось: ночь прошла спокойно, и наступил морозный, в инее на избах и деревьях, в густом тумане, рассвет.
Утром, едва рассвело и дымы из труб выстроились, устремившись в высь, чем оживили зимний пейзаж, выспавшиеся и отогревшиеся казаки взялись наверстывать упущенное: потребовали накрыть стол и подать непременно самогона да затопить баньку.
На столе появился мороженный розоватый на срезе увесистый шмат сала с кристаллами крупной соли, аккуратно завернутый в белую ткань, пара хлебных караваев, десяток золотистых луковиц. В тазике торчала айсбергом и таяла большущая белая шайба замороженного молока. К столу хозяйка подала и чугунок свежесваренной, парящей и источающей аромат картошки.
Усевшись за стол, казаки вопросительно посмотрели на хозяйку, – вдову, уже немолодую, и та, быстро сообразив, извлекла из подпола бутыль с самогоном. Казаки дружно рассмеялись и, судача меж собой, отметили, что приятно остановиться у столь сообразительной хозяюшки. Женщина в ответ зарделась и, смутившись, быстренько ушла с глаз долой разгулявшихся мужчин.
Под одобрительные и сальные шуточки казаков хозяйка скрылась за печкой, где и сидела теперь в основном с притаившейся там девкой лет пятнадцати. Девице было и любопытно происходящее в их избе, и в то же время одолевал страх: мамка наговорила строгостей и предостережений, требовала ни в какую не вступать в общение с пришлыми, опасаясь, что снасильничают малолетку. Девчонка тем не менее храбрилась и порывалась все выскочить, показаться лишний раз чужим людям, но мамка одергивала девку и заставляла сидеть тихо.
– Не нарывайся, Ксюха, – цыкала на дочь мамка, а молодая, ощутив одобрение казаков ее показной решимостью, все более вела себя так, как не подобает, по мнению матери, вести себя скромной девушке среди чужих мужиков.
К обеду нежданно прибывшие гости уже были изрядно пьяны и разбрелись по избам, в которых остановились казаки для общения и долгих разговоров. Теперь, сидя по домам деревенских, казаки сокрушенно размышляли о том, что их ждет впереди. Ситуация складывалась так, что исхода их службе видно не было. Заговорили было о том, что пришла пора кинуть эту службу и отправиться по своим домам, а то не ровен час господа офицеры заведут их в такую переделку, что и ног не унесут.
Но возникли сомнения. Те, кто сомневался, заявили, что здесь, среди тайги, будет сложно найти нужную дорогу и следует довериться знающему сотнику Хватову, чтобы вывел он казаков к железной дороге. Рассчитывали, что за Байкалом атаман Семенов со своими казаками сдерживает красных, и они смогут или примкнуть к ним, или двигаться дальше самостоятельно.
– А язык, как известно, и до Киева доведет, – завершил разговор урядник Запашный.
– И не только до Киева доведет, и до могилы проводит, – продлил мысль урядника, как выдохнул, сидящий у печи угрюмый с обвисшими усами казак Родион Хопров, который маялся который день желудком и от того имел крайне болезненный вид.
Казаки в ответ на остроту Хопрова невесело рассмеялись.
Сокрушаясь над своим положением, старый казак Селезнев тем не менее балагурил, понуро склонившись над столом:
– Раскудрит твою канитель – расплескали мы купель, прогневили небеса – нет нам веры, нет креста!
Сидор Крайнев, молчаливый уралец, вдруг тяжко вздохнул и изрек, как бы для себя:
– И Господь нас покинул. Не чую я нынче поддержки Святой Троицы – молись-не молись. Может и нет ее вовсе?
– Святая Троица? – оживился Хопров. – Нет, брат Сидор, в этом что-то есть. Как только возьмусь выпивать да третью стопку пропущу – все как будто отрезало – более не хочется. Но вот как только на четвертую чертовку совращусь, – все, считай очухаюсь только дня через три! Чуешь, Сидор, – через три!
Казаки дружно рассмеялись.
– Да, брат Селезнев, тут ты прав, что-то в последний год у нас все пошло не в лады. Красные потрепали за загривок да погнали нас, как белок по тайге гоняет добрая лайка, – понуро продолжил разговор урядник Запашный, штопая порванную гимнастерку и прилаживая погон с широкой полосой.
– Раскудрит твою коромысло, как ни гляди – все криво вышло, – продолжал свою унылую линию шуток-прибауток Селезнев в ответ на реплику урядника.
– Вот что мы тут сидим? И куда нас завтра поведет сотник? Бегем от самого Омска. А далее куда? Гуторят в Китай. А что там я среди этой нелюди смогу найти? Дома уж заждались. Тебе вот хорошо, ты забайкальский, чем дальше идем, тем ближе к твоему дому. А я-то куда бегу, коли моя хата на Енисее-реке.
– Эх, браток, ты мой Селезень! И то правда, – ходим мы по тайге энтовой, как воши по складкам и швам одежи. Нет нам исхода, нет надежи, – высказался Запашный и продолжил:
– Вот чую я, что скоренько надоест мне эта канитель лесная в скитаниях без цели и смысла да подамся я к дому. Так уж хочется прижаться к некоторым местам бабьим, что сил уже нет ожидать, и чтобы своя баба была, а не чужая приблуда привокзальная, – закончил Запашный, мечтательно прикрыв глаза и разулыбавшись видению.
– Энто к каким таким местам прижаться желаешь? – спросил с хитрой ухмылкой Никифор Скорцов, забайкальский казак, разглаживая порыжевшие от дыма папирос кончики усов.
– Да ясно к каким, – заповедным, – ответил, блаженно растягивая слова и прикрыв глаза, Запашный.
Дружный смех казаков стал тесен для горницы деревенского дома. В другой комнате, за печкой, заплакал младенец.
Кто-то из пришлых, перебрав самогону, прикорнул у стола, уронив отяжелевшую голову на руки. Кто-то засмолил самокрутку. Хата наполнилась сизым дымом.
Из угла, где сидел на полу, на расстеленной с вечера кошме казак Федор Крюков, потянулись тягучие, тяжелые нотки пения и зазвучало грубовато, с надломом в голосе:
уже навзрыд тянул Федор.
Казаки прислушивались, приуныли, а Федор продолжал тянуть жилы и выворачивать души загрубевших в боевых скитаниях солдат:
Казаки примолкли. Каждый из них переживал свою историю, свою личную мелодраму, в которой были и оставленная станица или деревня, и родители-старики, жены, полюбовницы и детишки, плетень округ усадьбы, да вековой тополь на выезде из деревни. Дети выросли уже за годы отлучки отцов, но каждый из них, вспоминая своих ребятишек, представлял такими, какими он их оставил, понимая между тем, что дети у него выросли без отцовского пригляда, и какие они теперь, трудно было представить.
Кто-то, вздохнув глубоко, плеснул в кружку самогона и молча выпивал, морщась то ли от горького напитка, то ли от тяжелых и горестных мыслей.
– Умеешь ты, Федя, душу разбередить, – ответил на песню казак Селезнев и продолжил, надорвав газетку и скручивая из самосада цигарку:
– И то правда, сломалась жизнь прежняя. А новая все как-то не народится. Сколько еще будем скитаться? А ведь так хочется хозяйством своим заняться. Мне так и снится, как я вернулся и взялся вдруг поправлять забор вокруг усадьбы. Это та работа, что всегда откладывал на потом, а взялся уже совсем перед призывом в войска, как будто чуял, – уйду надолго и завалится ограда. Да так и кинул, не доделав до конца – не успел.
Федор Крюков был необычным казаком. В войска пошел добровольцем. Сам был из семьи священника, отличался грамотностью и начитанностью, но оказался вдруг безбожником. Так его нарек отец, отметив полное отсутствие желания читать Библию и поклоняться святым мученикам.
Но Федор почитал веру и крестился исправно, но читал с малолетства другие книги, в которых писалось про путешествия и плавания, военные подвиги и героизм рыцарей. С собой Федор таскал старый потертый кожаный портфель, добытый при случае. В портфеле казак хранил свои записи, которые никому не показывал. Но казаки знали – пишет историю Федор и относились к этому с уважением, замечая, что, если как свободная минутка затишья выпадает, садится их боевой товарищ и что-то записывает быстрым своим карандашиком. Иногда случалось и такое – Федор что-то читал для казаков.
– А что, Федор, напишешь книгу о нас, как только вся эта канитель между Белой гвардией и большевиками закончится? – вдруг поинтересовался Селезнев.
Федор смутился несколько и, немного подумав, улыбнувшись, ответил:
– Надеюсь, эта война скоро закончится. Но коли так вышло, что эта война и есть наша жизнь, то должны же о ней узнать те, кто будут жить после нас. Нам трудно теперь оценивать величие событий, в которых мы участвуем, но тем не менее это события очень большого масштаба, события, которые ломают устоявшийся уклад, и об этом процессе, его изнанке, нужно оставить свой памятный след.
– Коли жив останусь и до дома доберусь, чтобы можно было сесть и спокойно все записи оформить и обработать, мечтаю непременно написать о нас длинный роман, – закончил свою речь Федор, улыбаясь.