Вячеслав Нескоромных – Форпост (страница 6)

– Так это сколько вёрст-то отмахал аэроплан Сикорского? – задались вопросом и взялись расспрашивать знающих о том, как далеко Киев от столицы. Оказалось, что почти три тыщи вёрст в оба конца пролетел аэроплан за день и этому подивились, а когда узнали, что так был установлен новый рекорд перелётов, который пуще американского, кивали одобрительно и решили, что дело-то стоящее эта авиация.

При этом оказалось, что в самолёте сидели несколько человек. Из газеты узнали, что аэроплан может поднять в воздух и доставить за сотни вёрст почти десять пудов груза. Все тут же взялись считать, сколько мешков овса можно перевести и можно ли поднять в воздух коня. Выходило, что вполне можно перевести тридцать мешков овса, а если потребуется вести коней, то пару крепких жеребцов вполне может поднять механическая птица.

Но, всё, пересчитав, всё, обсудив да взвесив, решили казаки, что от Петербурга до Киева, коли будет надобно, казачий эскадрон, или даже дивизия верхами маханёт за пяток дней. Но, тем не менее, доберётся к месту, со всем своим имуществом и оружием, и урону противнику нанесёт не в пример поболее, того, что сможет свершить малосильное войско, доставленное к бою аэропланом.

На том и успокоились.

Три года пролетели в строевой подготовке, в постах, службе в военном городке. Жизнь казалось, текла неспешно, без каких-либо всполохов, пока не грянуло, как гром известие:

– Война!

– Да, с кем? – галдел обыватель и горестно вздыхал, когда слышал в ответ:

– Вестимо, с кем, – с германцем.

Вести с фронта приходили самые разные: успехи на турецком направлении сменялись горькими сообщениями об отступлении и пленении больших войсковых соединений на западном фронте, в Пруссии.

Казаки были удивлены и скоро узнали, что на фронте действительно стали применять самолеты Сикорского с бомбами для атаки по укрепленным позициям немцев и австро-венгров. Применяли успешно и даже разнесли в прах железнодорожные пути, мост и каменную крепость.

Скоро заговорили о броневиках и танках, огромных немецких пушках на рельсовом пути и со снарядами, которые только крановой установкой тягать можно, о скорострельных пулемётах и бронепоездах и возникло удивительное, пугающее ощущение от этих вестей. Становилось не по себе от того, как решительно и стремительно меняется мир вокруг, приобретает черты доминирующего жёсткого железного воителя, способного разнести в клочья любую оборону, живую плоть, ущемить и обесценить разум человеческий, военную стратегию.

– Тепереча как воевать-то? На кой лава казачья, коли пулемётами, да пушками разнесут в прах, как ты не рубись умело, – сокрушались казаки, размышляя о новостях с линии фронта.

Так закончился спор казаков о перспективах технических новинок во время войны, и оставалось только думать о том, что грянул век технический, в котором всё меньше остается места для кавалерии и простому солдату. Но когда затевался такой разговор, всегда побеждал в споре аргумент:

– А куда эти все танки, аэропланы годятся без солдата. Вот если солдат не придёт и не захватит деревню ли, город, – разве ж это победа?

Ждали теперь отправки на фронт и действительно часть казаков отбыли на войну, но сотню, в которой служил Иван Соловьёв, оставили в городе.

Через три года службы Ивана повысили в звании до урядника. Выделялся казак из Форпоста рвением к службе и воинскими умениями, а главное стал быстро авторитетом для сослуживцев. К Ивану, как уже опытному старослужащему казаку, приходили за советом или рассудить спор, и слово его всегда звучало среди казаков веско.

С началом войны активизировались агитаторы революционеров, и то и дело сотню поднимали для патрулирования, а то и разгона демонстрантов, поддержания порядка на бастующих предприятиях.

Так дослужили до семнадцатого года, когда война, без побед, при унылых известиях об окружениях, отступлении и линии фронта в условиях полного разложения армейской дисциплины, были непонятны, унижали и казались просто неприемлемыми. Вскоре и до Сибири добрался бунт, названный всевластием солдатских депутатов, взамен централизованной армейской дисциплины. Забурлила провинция шествиями, митингами, речами полнились площади и собрания: страна перестала работать в ожидании конца смуты.

Иван с трудом ориентировался в политических течениях, в этом бесконечном галдеже, но долго помнил глаза молоденького совсем человека в шинельке студенческой не по росту, которого он гнал на своем мерине по улице в момент разгона демонстрации на площади у понтонного моста. Паренёк бежал резво, был вёртким, – юркнул в узкий проулок, ловко увернулся от нагайки, и успевал ещё развернуться к подгоняющему его казаку, и выкрикивать:

– Приспешники сатрапов! Мучители народа! Служители царя – Николашки-кровавого!

В ответ Иван пришпорил коня и тот, налетев на парнишку грудью, сшиб с ног. Молодой человек отлетел к стене дома, упал на мостовую, а Иван, не останавливаясь, поскакал дальше довольный, что сдержался и не покалечил забастовщика.

Урядник Соловьёв уже привык к подобным словам в адрес казаков и особо не задумывался о них, понимая, что служба есть служба, а устав, – закон, которому должен следовать казак, не тратя внимание на вредные призывы.

– Плетью, обух-то, не перешибёшь, как не маши, как не ругайся, – вразумлял каждого сотник Еремей Басалаев, отметив, о чём судачат казаки после рейдов по улицам города, вспоминая, как усмиряли очередную смуту.

В один из дней сотню подняли и вывели в центр города, где бастующие устроили баррикады в районе Почтамтского и Театрального переулков. Когда казаки блокировали все примыкающие к центру города улицы и проулки, и казалось, что сопротивление стало угасать, со стороны баррикад зазвучали выстрелы. В узкой улочке среди глухих заборов и каменных зданий спрятаться было негде. Редкие пули рикошетили от мостовой и стен каменных зданий и были очень опасны. Вскоре был ранен казак из полувзвода, во главе, которой был поставлен Иван Соловьёв. Раненного отправили в госпиталь, наспех перевязав добытой тряпкой, а казакам пришлось спешиться и схорониться во дворе дома, сломав массивную калитку. Из дома вышел хозяин и стал браниться, возмущаться и требовать, чтобы казаки покинули двор. Иван осадил хозяина и приказал казакам следовать за ним дворами, чтобы подобраться скрытно к провокаторам, которые пролили кровь казаку и явно нарывались на кровавую стычку. Вскоре казаки пробрались к завалу через улицу и погнали засевших там молодых людей по улице. Иван скакал впереди казаков и, отметив, что среди них нет вооруженных людей, и что в основном это совсем молодые парни, вероятно студенты или рабочие с пристани, приказал оружие по возможности не применять, а гнать протестующих конями и если только будет замечено оружие – обрезы или наганы, бить на поражение.

Казаки поскакали за убегавшими, настигали и лупцевали нагайками в кровь, разбивая головы, плечи, спины бегущих. В одном месте раздался выстрел: зажатый в переулке человек выхватил из-за пояса наган и выстрелил. Пуля не задела казаков, но один из нападавших выхватил шашку и решительно и быстро опустил её на голову стрелявшему. Парень обхватил раскроенную под картузом голову и осел на ослабевших ногах а, издав истошный крик, повалился на брусчатку и от боли засучил ногами, но скоро затих.

Накал противостояния явно нарастал.

Иван скакал по брусчатке и перед ним из подворотни возник паренёк в курточке и чёрной фуражке.

Паренёк убегал, заворачивая голову в форменной студенческой фуражке, которая скоро слетела с него и укатилась в сточную канаву, а он бежал без головного убора, его светлые лёгкие волосы растрепались, и во взгляде был испуг, мольба и в тоже время, негодование. Думал Иван, что с ним делать. Можно было садануть шашкой плашмя по голове и вырубить мальца: там глядишь, отлежится и поправится. Можно было рубануть острым концом по голове или спине и тогда уже всё будут кончено разом для этого ретивого студента. Можно было просто отпустить его, поотстав и кинуться в сторону, увлекшись другим протестантом против власти.

Так и поступил Иван Соловьёв: придержал коня и смотрел, как убегает его подопечный, озираясь и в страхе тараща глаза.

Когда возвращались в казарму и обсуждали столкновение с забастовщиками, вспомнили зарубленного парня и смотрели на Захара Колодина, решившегося опустить на голову соотечественника боевую шашку, с опаской. Было видно, что Захар тяжко переживает это событие. Был он сосредоточен и бледен, сидел тихо в сторонке, переживал событие. Иван подошёл к рядовому казаку и стал его успокаивать:

– Не терзайся, Захар. Ты казак и при исполнении был своих обязанностей, – а мы всё видели и можем это подтвердить. А вот если бы он шмальнул из нагана и убил тебя или кого из наших? Каково бы было? Не грызи себя – ты всё сделал как надо. В конце концов, никто этого человека не заставлял чинить смуту, брать в руки оружие.

– Убивать оказывается непросто, Иван. Выворачивает наизнанку нутро. И чует мое сердце, что такая смута грядёт, что сегодняшние стычки нам игрой со взятием снежного города на масленницу покажутся. Сдаётся, что это всё только начало большой кровушки, которая скоро прольётся в России. Посмотри, как люди ненавидят друг друга, – глотки готовы драть. А повод для такой-то ненависти до конца не понятен ни тем, ни другим, а, тем не менее, полных рвения лить чужую кровь всё более и более: