Вячеслав Михеев – Нейтральный окрас (страница 2)

Она стояла рядом с Марковым — молодая женщина в белом халате поверх повседневной одежды, волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились у висков. Лицо открытое, взгляд тёплый, без вызова и без робости. И за её плечами не было ни тени, ни колебаний. Только ровный, чистый, почти золотой свет. Спокойный, как пламя в безветренную ночь.

Горелов поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго. Она перехватила его взгляд — и не отвела. Улыбнулась коротко, с интересом. Без кокетства.

— Приятно познакомиться, Алексей, — сказала она, проходя мимо. — Я читала ваше дело по последнему маньяку. Вы… впечатляете.

— Я старался, — ответил он хрипло.

Она ушла в сторону лаборатории. Горелов проводил её взглядом и почувствовал, как что-то в груди — не рана, а что-то глубже — отозвалось слабым, забытым теплом.

А потом в коридор ворвался дежурный.

— Пожар в высотке на Ленинском! Бизнесмен какой-то. Соседи говорят, сам себя поджёг. Полыхнуло так, что только контур остался.

Горелов подорвался. Марков попытался остановить — «Ты труп, Горелов, три минуты назад, сидеть, бумажки, архив!» — но Костя вдруг встрял:

— Да пусть едет. Я за ним присмотрю. Если что — пристегну к батарее.

Марков махнул рукой. У Горелова не было времени думать, почему Костя улыбнулся, произнося эти слова, и почему его улыбка на секунду показалась оскалом.

## Глава 2. Шрам

Квартира бизнесмена поражала безвкусной роскошью: позолота на мебели, кожаные диваны цвета сливок, хрустальные люстры, которые никто никогда не протирал. Но всё это меркло перед тем, что находилось в центре гостиной.

На паркете чернел обугленный контур в форме человеческого тела. Руки и ноги были разбросаны в стороны, как у человека, который падал навзничь и не пытался смягчить падение. Запах горелой плоти стоял в воздухе, несмотря на распахнутые окна. Криминалисты в белых перчатках работали молча, и только щелчки фотоаппарата нарушали тишину.

Горелов вошёл и остановился как вкопанный.

Над контуром тела висело нечто, чего не должно было существовать. Вертикальный шрам в воздухе — энергетический разрыв, пульсирующий чёрным и багровым. Из него, как кровь из глубокой раны, сочился дым — медленный, густой, тягучий. Шрам дышал. Сжимался и расширялся в такт — Горелов не сразу понял, в такт чему, а потом с ужасом осознал: в такт его собственному сердцу.

Никто, кроме него, этого не видел. Костя прошёл сквозь разрыв, даже не вздрогнув, и принялся раздавать указания. Вера, присевшая на корточки у контура, спокойно изучала край обугленного паркета.

— Алексей? — она подняла голову и посмотрела на него. — Вам плохо?

— Нет, — выдавил он. — Нормально. Что говорят соседи?

Один из оперативников зачитал по блокноту:

— Соседка снизу слышала смех. Говорит, он ржал как ненормальный, а потом крикнул что-то — и тишина, потом запах палёного. На домофоне запись есть.

Вера подошла к домофону, нажала воспроизведение. На зернистом экране возник мужчина в домашнем халате. Он смотрел прямо в объектив, и его лицо было… неправильным. На нём одновременно застыли ужас и веселье, дикая, нечеловеческая смесь. Губы шевелились, произнося слова, которые он явно повторял за кем-то, кто стоял вне кадра:

*«Он сказал, что это просто игра».*

Щелчок зажигалки. Конец записи.

Горелов отвернулся. Подошёл к окну и замер. На стекле, среди разводов копоти, виднелся отпечаток ладони. Не человеческой. Шестипалой. Пальцы слишком длинные, суставы не там, где должны быть, и вся кисть казалась вытянутой, как у музыканта, который играет на инструменте, не предназначенном для людей.

Он приложил свою ладонь рядом. И в этот момент мир вокруг него сменился.

Это случилось мгновенно, без предупреждения. Квартира исчезла. Криминалисты, Вера, Костя — все пропали. Горелов стоял в том же помещении, но оно было залито серым, мёртвым светом, и в центре комнаты, прямо на том месте, где сейчас чернел обугленный контур, корчился человек.

Бизнесмен. Живой. В домашнем халате. Он хватался за голову, кричал без звука, а над ним возвышалась фигура — трёхметровая, сотканная из сгущающегося дыма. У фигуры не было лица, только углубления на месте глаз, горящие алым, как угли. Шестипалые руки двигались в воздухе, переставляя что-то невидимое — словно шахматные фигуры на невидимой доске.

*«Ты проиграл, — произнесла фигура голосом, похожим на скрежет металла и стон ветра одновременно. — Но не расстраивайся. Это просто игра».*

Тело бизнесмена вспыхнуло изнутри. Пламя вырвалось из глаз, изо рта, из груди. Фигура наклонилась к нему, как любопытный ребёнок, разглядывающий горящего муравья.

И исчезла.

Видение оборвалось. Горелов пошатнулся, схватился за подоконник. Грудь горела — там, где была рана, пульсировала боль. Он опустил взгляд. Сквозь бинты, проступившие под рубашкой, пробивался слабый, золотистый свет.

Вера подошла к нему.

— У вас кровь на бинтах, — сказала она тихо. — Нужно обработать.

— Вы видели? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— Ничего. Ничего.

Она помолчала. Потом коснулась его руки. Простое, человеческое движение — и в точке касания на долю секунды вспыхнул тёплый янтарный свет, который она не увидела, но который Горелов почувствовал как ожог покоя.

— Когда будете готовы, — сказала Вера, — расскажете. Я не делаю вид, что понимаю. Но я умею слушать.

Он повернулся к ней. Она стояла близко, смотрела прямо, и за её плечом разгорался ровный, спокойный золотой свет — единственное, что в этом кошмаре казалось настоящим и не угрожающим.

— Спасибо, — сказал Горелов. — Но сначала я должен понять сам, что происходит.

---

Поздним вечером он сидел в пустом кабинете убойного отдела и перебирал фотографии с места преступления. Шестипалый отпечаток. Контур тела. Домофонная запись. Всё это не складывалось в картину, которую можно было бы подшить в дело и отправить в суд. Всё это пахло чем-то иным. Чем-то, что не имело названия в уголовном кодексе.

Зашёл Костя. В одной руке — бутылка коньяка, в другой — два пластиковых стаканчика.

— Да брось ты эти бумажки. Выпьем. За твоё воскрешение.

Он разлил. Пододвинул стакан. Горелов взял его — и замер. Жидкость в стакане была кровью. Густой, тёмной, почти чёрной. Он сморгнул — снова коньяк.

Он поднял взгляд на Костю. И не смог сморгнуть.

Лицо напарника гнило. Кожа сползала лоскутами, под ней пульсировали чёрные вены. Глаза провалились в глазницы, и в темноте глазниц шевелились тени, свиваясь в змеиный клубок. Этот клубок обвивал шею Кости, заползал в уши, в ноздри, в приоткрытый рот. Костя этого не чувствовал. Он улыбался.

— Что смотришь? Выпей. Полегчает.

— Костя, у тебя всё хорошо? — спросил Горелов тихо.

— А что у меня может быть нехорошо? — вдруг взорвался Костя, и его улыбка превратилась в оскал. — Ты у нас герой. Ты у нас воскрес. А я так, рядом постоять. Зато в рапорте будет: «Оказывал первую помощь».

Горелов смотрел на него молча. Тени в глазницах Кости сплетались в плотный жгут, похожий на удавку. Это была не демоническая одержимость, понял он вдруг. Это была самая обыкновенная, человеческая зависть. Просто теперь он видел, как она выглядит. Как она пожирает своего хозяина изнутри.

— Я не буду пить, — сказал Горелов, отодвигая стакан.

— Ну и хрен с тобой.

Костя залпом выпил оба стакана, швырнул пластик на пол и вышел, хлопнув дверью. Горелов остался один. Он сидел и смотрел на фотографию шестипалого отпечатка, пока свет настольной лампы не начал казаться единственным живым существом во всей комнате.

---

Ночная набережная встретила его пустотой и мокрым асфальтом. Город отражался в лужах, и в каждой луже жила своя, перевёрнутая вселенная. Горелов брёл, не разбирая дороги. В голове шумело. От выпитого — нет, он так и не выпил. От усталости, от непонимания, от того груза, который он тащил в себе последние три дня и который не мог ни сбросить, ни осмыслить.

Он проходил мимо большой витрины какого-то закрытого магазина и бросил взгляд на своё отражение.

И остановился.

В отражении за его спиной стоял человек. Тот самый, из больницы. Безупречный серый костюм, небрежно расстёгнутая верхняя пуговица, лёгкая улыбка. Он стоял почти вплотную, положив руку на плечо отражённого Горелова, как старый друг. Как сообщник.

Горелов резко обернулся.

Сзади никого не было. Пустая набережная, фонари, морось. Он снова посмотрел в витрину. Человек всё ещё был там, в отражении. Улыбка стала шире. Он наклонился к самому уху отражённого Горелова, и в голове у настоящего, живого, тёплого ещё Алексея раздался голос. Бархатный, обволакивающий, проникающий не в уши — а куда-то глубже, в ту самую сердцевину, куда не достают слова.

*«Не пугайся, Алексей. Я — твоё новое отражение. Привыкай. Будет интересно».*

— Кто ты? — прохрипел Горелов.

*«Демьян. Будем знакомы. И да, я тот, кого ты видишь за спинами людей. Но ты — особенный. За твоей спиной я стою лично. Это честь, Алексей. Не каждому выпадает такая честь».*

Горелов с размаху ударил кулаком по стеклу. Витрина пошла паутиной трещин. Осколки посыпались на асфальт. Кровь потекла по пальцам — но, опустив взгляд на рану, он увидел, что кровь светится. Слабо, едва заметно, но неоспоримо. Золотым, тёплым светом.