Вячеслав Манягин – Один день Дениса Ивановича. Хроники конца света (страница 37)

Падение богини-матери продолжалось тысячелетия и закончилось переводом ее в разряд земных женщин, удостоившихся посещения бога-отца и родивших ему сына – получеловека-полубога, победителя зла, защитника справедливости, поборника чести и мужества. Окончательный удар по фигуристой богине попытались нанести уже в конце XX – начале XXI века, когда подиумы и телеэкраны заполнили плоскогрудые узкокостные красотки, гордо несущие по подиумам всего мира свободно болтающиеся на них модные творения модельеров-извращенцев. Ставшие добычей столь же извращенных миллиардеров и заселившие их по-фрейдистски длинные яхты, эти странные девочки-женщины так и не смогли победить тягу обычных мужиков к грудастым крутозадым кинодивам и к не столь недоступным, обитающим рядом девушкам и дамам нормальной комплекции.

Но история, совершив очередной виток своей пресловутой спирали, похоже, возвращается к истокам человеческого бытия: внекорпоральное оплодотворение in vitro может стать основой новой эпохи если не матриархата, то тотального промискуитета, при котором женщина сможет сама выбирать не только время зачатия, но и (в зависимости от толщины кошелька – сперма «успешных» и здоровых мужчин может недешево стоить) личность отца ребенка, который и не будет подозревать о своем отцовстве. Полное уничтожение традиционного института семьи, начатое «гражданским браком», будет продолжено и завершено в ближайшее время, если только маятник истории не качнется в обратном направлении – к новым Темным векам, а то и к рабовладельческому обществу. Ибо и такое возможно…

Книга в XXI веке: вперед, в прошлое?[22]

Пресс Гутенберга стал адской машинкой задолго до того, как появилась рука, способная поджечь фитиль. Но 200 лет спустя «великие французские просветители» таки сделали это, наштамповав с помощью немецкого изобретения (позаимствованного, впрочем, из китайских источников, равно как порох и бумажные деньги) не только свои энциклопедии, но и массу дешевых брошюрок с пропагандой «свободы», «братства» и «равенства». Первые (энциклопедии) поражали элиту, вторые (брошюрки) – третье сословие: городских недоумков, которым вскоре предстояло стать пушечным мясом «ррр-революционных» войн знаменитого корсиканца. Впрочем, и элита не блистала аналитическим способностями: герцог Эгалите тому красноречивый пример. Став зиц-председателем масонского Великого Востока Франции, этот почтенный отпрыск королевской фамилии перешел в стан буржуа, голосовал за казнь своего брата Людовика, но вскоре окончил жизнь на эшафоте, под кровожадные вопли своих прежних собратьев из предместий Парижа.

Впрочем, вернемся к прессу.

В целом первая тотальная манипуляция сознанием народных масс с помощью печатного слова прошла успешно, однако не с тем результатом, которого ожидали сами вышеупомянутые массы. Вместо «свободного человека в свободной стране» появился пролетарий, которому даже терять было нечего. Мир превратился в фабрику, а человек в нем стал работником.

И все бы ничего, но тут настал технический прогресс и первая промышленная революция. Мужику от сохи было сложно управляться с паровым двигателем, тем более – его собирать.

Дальше – больше.

Электричество, нефтедобыча, двигатель внутреннего сгорания…

Армии инженеров вышли на тропу войны с технической отсталостью. Тысячи лаборантов и МНС резали в сотнях лабораторий белых мышей во имя прогресса. Даже школьники занялись вивисекцией лягушек (да-да! как ни трудно это представить нынешнему толерантно-зелено-голубому социуму, были на планете Земля жуткие времена, когда дети резали лягушек при полном поощрении минобраза). Всеобщее начальное, а затем и среднее образование стали неизбежны. А с ними – неизбежна и всеобщая грамотность. И понятное дело, где грамотность, там и письменность. Все поголовно стали читать и писать.

Дело вроде неплохое, но у каждой палки два конца. Сначала писали диктанты и на заборах. Затем стали писать изложения и книги. Практически каждый попробовал себя в роли писателя. И никто (никто!) не признался себе, что не годен для этой роли. Только зависть бесчисленных врагов и непроходимая тупость (и опять же зависть) редакторов и издателей лишили мир миллионов новых Толстых, Достоевских, Марининых и Донцовых.

Нет, конечно, книги писали испокон веков. Но как писали? Вернее, как тиражировали?

Вот величайшая в мире Александрийская библиотека имела в штате 900 переписчиков. Сколько книг в год она могла «издать»? Более-менее объемную книгу один писец мог переписывать и год, и два. (Знаменитое Остромирово Евангелие переписывалось 203 дня – по сто строчек в день.) Конечно, если разделить рукопись по частям и раздать их всем переписчикам, то книгу можно было изготовить намного быстрее. (Так была переведена на греческий Тора – ее раздали по частям между 72 переводчиками, которые, по преданию, перевели Книгу за 72 дня.) Но от перестановки мест слагаемых сумма не меняется – в год выходило одинаковое количество названий и экземпляров, независимо от того, переписывали александрийские мастера или русские монахи каждый по книге или все вместе – одну.

Так было и в Западной Европе, и на Руси, и на арабском Востоке. Статус-кво сохранялся вплоть до изобретения Гутенберга.

Понятно, что в таких условиях графоманы не имели шансов. И не только графоманы. Для переписчиков, особенно в христианскую эру, тяжелая и требующая разносторонних навыков работа над рукописью была делом сакральным, к которому готовились с постом и молитвой. Романы и повести? Да побойтесь Бога! В основном – религиозная литература. Немного, скорее, в виде исключения, философская, естественнонаучная, прикладная. «Травники», «Лечебники», Священная история от сотворения мира. Шаг вправо, шаг влево – считался кощунством.

Стоили эти книги безумно дорого. Иногда одну книгу покупали вскладчину всем селом. Хранили их всегда под замком, часто – в тайных помещениях, скрытых от постороннего глаза в толще дворцовых или монастырских стен. (Вот Иван Грозный так хорошо спрятал свою библиотеку, что до сих пор не найдут.) Прятали не только потому что дорогие. Книга – источник знаний. А знание – власть.

Средний размер монастырской библиотеки Древней Руси – от сотни до трехсот-четырехсот экземпляров. У царя Ивана Грозного в его знаменитой «либерии», как считают, было 800 томов – огромное, поистине царское книжное собрание. Столько же накопилось к XVII в. в библиотеке Троице-Сергиевой лавры.

Так что с древних времен и до конца XVIII века, когда печатная продукция стала относительно дешева, книга была дорогим элитным товаром, доступным (как по причине дороговизны, так и массовой неграмотности) далеко не всем. Поэтому, когда ищут причину, почему в Древнем мире и в Средние века не было полноценных романов и повестей (историки литературы невнятно отмечают, что «возникновение романа занимает целые эпохи, начиная с античности и заканчивая XVII или даже XVIII веком»), то ответ довольно прост: для развития романа не было социально-экономических условий, не было потребителя и рынка сбыта.

Можно, конечно, объявить «Дафниса и Хлою» античным романом, но сути дела это не меняет – в Древнем мире, например, существовали паровой двигатель, архимедов винт, лифт в многоэтажных домах, такси со счетчиком и даже автомат по продаже святой воды, но к промышленной революции это не привело. Нужды не было. Так и тут – роман (и даже не один) существовал, а литературного жанра не было.

Три фактора: печатный станок, всеобщее образование и технический прогресс произвели переворот в литературе, в том числе и в художественной. К началу ХХ века возникла социальная среда, которая при ограниченности эстетического восприятия была готова к массовому потреблению художественной литературы как средству удовлетворения своих духовных потребностей. По существу, одновременно с товарами «широкого потребления» (готовыми костюмами, обувью и прочим конвейерным производством) появился ширпотреб и в литературе.

Эрзац-литература. Это как встреча эрзац-кофе с человеком, лишенным вкусовых рецепторов. Он пьет как бы кофе и доволен: чашка такая же, в желудке тепло… И производителю не надо напрягаться: сырье не в пример дешевле кофейных зерен, а возни с ним меньше и норма прибыли выше. Всем хорошо, все довольны. И таких довольных – подавляющее большинство.

Если есть спрос, значит будет и предложение. Массовый читатель во второй половине ХХ века вызвал к жизни и массового писателя. Надо признать, что не последнюю роль в этом сыграли и издательства. Страшно представить себе, «из какого сора» выращивали они многих своих авторов. А таких, выращенных в теплицах «Массолита», «подвижников, решивших отдать беззаветно свою жизнь на служение Мельпомене», издательскому миру, поставившему производство книг на конвейер, требуется очень много. Для массовой литературы характерен особый механизм культурного функционирования, полностью продиктованный условиями рынка: «Процесс массового потребления каждой отдельной книги такого типа, как правило, достаточно короток (в пределах сезона – двух), приток же новых произведений всегда велик. Конкуренция образцов, по законам рынка, весьма напряжённая, а циркуляция и смена их – очень быстрые»[23].