Вячеслав Курицын – У метро, у «Сокола» (страница 41)
— Не иначе, — вполголоса согласился Иван Сергеевич. — У нас в булочной год назад кассу в другой угол передвинули. У многих покупательниц до сих пор шок.
Иван Сергеевич торжественно вручил Покровскому конверт, пять билетов на динамовский сектор.
— Нет слов, — сказал Покровский.
— Это секрет про пять билетов, ты понимаешь, — сказал Иван Сергеевич. — Генералы не знают, что можно столько попросить. А некоторые вообще не знают, что можно просить!
— В долгу не останусь! — приложил руку к сердцу Покровский — и действительно не остался, но уже за пределами данного повествования.
Мелькнуло, что можно было или можно еще будет, в другой раз, пригласить на футбол Марину Мурашову. Она ведь с удовольствием согласится. И тут же мелькнуло, что не надо, что это каким-то образом — хотя бы тем образом, что сожрет ее время — помешает ей наладить личную жизнь.
А с чего Покровский думал, что личная жизнь у нее не налажена или же налажена недостаточно, это он вряд ли бы смог объяснить.
Он видел ее мельком, Марину Мурашову, на лестнице между этажами, стояла в юбке чуть выше колен, в синей, прислонившись к перилам, о чем-то оживленно беседовала с экспертом Чоботовым и еще с каким-то типом, закидывала голову, смеялась. Мимо промчалась курьер Охлобыстина с горой папок, а дальше Покровский уже и сам отвернулся. Лена Гвоздилина навстречу: товарищ капитан, где вы, вас Жунев с Пирамидиным ищут.
Что случилось?
Новый, что ты будешь делать, опять поворот. По ходу массовых опросов вокруг ипподрома обнаружился бухарик, который слышал в шалмане, как некий чувак намекал на свою причастность к падению кирпича на Скаковой.
— Бухарик слышал, как чувак намекал? Не очень понятно.
Да что непонятного! В Боткинском проезде есть пивная, в ней завсегдатаи, одному из них, заслуженному выпивохе с удачной фамилией Наливайко, запомнилось, как «новый лысый парень», недавно поселившийся в районе после отсидки, рассказывал подробности о полете кирпича, а какие именно, Наливайко не помнит, имя-фамилию «нового лысого парня» и где он точно живет — не знает.
Лишнее! Версия Бадаева уже утверждается в нем, в Покровском. Следы иконы найдутся. Портит карты джигит с чебурашками — зачем еще новый со Скаковой. Неприятно.
Гога решительно двинул на Скаковую, Покровский подумал и не поехал, решил не менять своих планов. Не бывает, чтобы человек, знающий что-то про убийство, болтал об этом в шалмане.
Позвонил Наташе, жене Сереги Углова. Он вчера звонил, напоминал про футбол, договорился, что сегодня заедет, но еще перезвонит. Сейчас набирал и подумал, что Наташа, услышав его голос, подумает первым делом, что он приехать не сможет, и успеет огорчиться, а потому быстро спросил-сказал: «Наташа, ждешь? Я еду!», а несколько позже подумал, что Наташа, может, и не так хочет его видеть, как он себе вообразил. Бутылка хорошего сухого красного давно стояла у него в шкафу. А в углу шкафа — он, оказывается, забыл! — коньяк мерцает, и там на донышке немножко, ста грамм нет… Коньяк допил, вино в карман.
У Наташи сидел недолго, меньше часа. Наташу он знал, пора признать, не особенно хорошо, разговор на старые темы не предполагался, стало быть… Серегу вспоминать — больно ей. У самого на душе кипело дело, но об этом с посторонним человеком не поговоришь. Новые факты нудили-ныли… Покровский иногда вываливался из разговора. Запомнился момент, как Сережка вышел с каким-то вопросом из комнаты, притормозил в кухонном дверном проеме, а в руке у него — синий медведь.
Еще его волновала отвлеченная мысль, словно не человек ее думает, а счетно-решающая машина. Вот Серега погиб и сослуживцы заезжают к Наташе. Гога Пирамидин, оказывается, заезжал, он, Покровский, заехал, Чуров обещался. Но ведь это инерция, она пройдет, заезжать перестанут. В первый месяц пять человек, во второй три, а потом уже и круглейший ноль.
На футбол с Сережкой в субботу — это нормально, точка опоры. Он сидел, Сережка, читал «Судьбу барабанщика». Продолжается жизнь, дрянь такая.
Хотя это несправедливо по отношению к жизни.
Справедливого, кстати, вообще немного. Почти все просто случайно.
В метро в какой-то момент стало много людей с зонтами, с мокрыми волосами — дождь наверху. На эскалаторе на «Проспекте Маркса» проехали сверху вниз через равные промежутки три почти одинаковые полные женщины, на шее каждой из которых висела связками колбаса.
Вышел из метро, перешел к «Националю», побрел вверх по нарядной улице Горького. Не дождь, дождичек. У «Интуриста» автобус сцеживает интуристов, французская речь, люди пожилые, а старичок в фиолетовых шортах, другой в попугайской рубахе и белой ковбойской шляпе, бабушка в короткой юбке и полосатых салатово-зеленых чулках. Не моложе Ширшиковой Нины Ивановны, а представить такое на Нине Ивановне — заботливый племянник Панасенко, несмотря на искреннюю любовь к тетушке, мгновенно и собственноручно ее бы колесовал. Разговаривают французы громче, чем принято в Москве, прохожие их боязливо обходят. Французы, похоже, что-то про Царь-пушку шутят… Ну-ну. А вот в длинной узкой суконной юбке, в закрытом голубом джемпере с белой полосой, с короткой киношной стрижкой курит у входа в «Интурист» длинную нездешнюю сигарету Джейн, по паспорту Евгения Сорина, служащая при «Интуристе» проституткой уроженка Томска, похожая скорее на итальянскую актрису, чем на представительницу своей непростой профессии. Увидела Покровского, бросила в урну сигарету, подбежала:
— Ты тут случайно? Я сегодня тебя вспоминала непонятно почему.
— Иду и думаю, вдруг Джейн увижу у входа, — Покровский приврал, сегодня он так не думал, но обычно, проходя мимо «Интуриста», искал глазами ладную фигурку Джейн. Так что особо и не приврал.
— Так давай зайдем!
Джейн схватила Покровского за локоть, потащила мимо швейцара, в дальний угол, в бархатный бар, названный так в честь бархатных темно-красных портьер, бархатных бордовых диванов, утопленных в отгороженном от холла параллелепипеде полумрака.
— Товарищ майор! — воскликнул бармен Жора, бледнолицый, светловолосый, с прозрачными глазами молодой человек, всегда носивший что-нибудь ярко-голубое, сегодня это был галстук. — Давненько!
— Капитан, — сказал Покровский.
— До сих пор! — удивился Жора, с легким сочувствием и легкой же, как бы товарищеской, издевкой.
— Угощаем капитана коктейлем, — сказала Джейн.
— Уно моменто! — сказал Жора. — С коньяком и водкой на основе виски?
— Сделай два, — велела Джейн.
Сама Джейн не пила алкоголя.
— Да я ненадолго, — сказал Покровский.
— Поэтому не три, — пояснила Джейн.
— Ты ведь, наверное…
Любой конец предложения прозвучал бы грубо — «работаешь», «занята»…
— Антракт, — сказала Джейн. — Он там перышки в номере чистит, семье звонит. Жора, мне кофе.
Джейн, хотя Покровский не спрашивал, рассказала об удачном клиенте. Богатый итальянец с греческой фамилией, на две недели приехал по торговым делам, в первый же день познакомились, и вот, восьмой день уже, так сказать, вместе.
— Надоедливый, правда. Может три раза, не вынимая, — сказала Джейн. — Шестьдесят мужику.
Она всегда говорила с Покровским так откровенно, такая у них была игра. Они столкнулись на одном деле, и обстоятельства так затейливо переплелись, что Джейн и Покровский серьезно помогли друг другу, с тех пор дружили. Из магнитофона за стойкой лилась фортепьянная импровизация, ноты прыгали друг через друга, как в чехарде, вот одна нота застряла, на нее налетели другие, сбились с ритма, слепились, но пианист ловко протолкнул мелодию мощным аккордом, музыка поскакала дальше. Жора выставил на стойку два стакана, Джейн поднялась с низкого дивана, сделала пару шагов, протянула стаканы Покровскому. Узкая юбка задает походку, бедра качнулись влево, вправо, тонкая щиколотка в коричневом капроне… Джейн знала тайну о ранении Покровского, а таких людей было совсем немного. Коктейль густой, терпкий, пахнуло одновременно морем и травами: наверное, бармен добавляет туда напиток «Байкал». В десяти метрах освещенный холл, французы у лифта машут руками, галдят, а тут приглушенный свет, бархатный диван, Джейн вытянула ноги, коричневые строгие туфли, издалека похожи на «скороход» для пожилых учительниц, а вблизи видно, какие изящные и дорогие. Сбросила их. Покровский прикрыл глаза, отхлебнул.
В «Интуристе» были и другие бары, посветлее, с музыкой попроще, с другими девушками или без девушек. Этот был рассчитан на тех, кто не побоится подойти к Джейн, похожей на богатую аристократку, как мог Покровский их себе представлять: строгая одежда, минимум косметики, матовая кожа. Покровский попадал сюда один, быть может, раз в три месяца, и проваливался в щель между времен и пространств, как бы немножко не существовал. И реальность эта, неофициально допускаемая властями в полукилометре от Кремля, ибо важно нам угодить иностранцу, тоже не совсем существовала, и коктейли, наверное, через кассу не пробиты.
— У тебя есть пистолет, капитан? — спросил Жора издалека, сквозь музыку — белая салфетка, бармен, как ему полагается, всегда протирает бокалы.
— Два, — сказал Покровский и для убедительности хлопнул себя по обоим бокам.
— Тогда я спокоен, — сказал Жора.
— Я, говорит, утром в Милане, днем в Риме, вечером в Париже, в Милане жена, в Риме любовница, в Париже девчонки, в Милане фабрика, в Риме министерство, в Париже… Не помню, что там еще в Париже… — говорила Джейн.