Вячеслав Курицын – У метро, у «Сокола» (страница 30)

Углов рассказывал, что Сережку принимали в пионеры близ Павелецкого вокзала у траурного поезда В. И. Ленина, на котором Ленина этого в годы Великой Отечественной войны эвакуировали в Тюмень. Какая дурацкая дрянь: мумия, траурный поезд. И какая прихотливая идея, что именно там человек должен стать пионером.

В руке после выстрела словно затухает струна, запах пороха смешивается с карканьем разлетающихся ворон. Покровский редко брал табельное оружие, а сегодня взял, поехал перед кладбищем на Петровку, и не только он — у окошечка оружейной непривычная очередь.

Марина Мурашова некрасивая, заплаканная, Кривокапа с почерневшим лицом.

Покровский вспомнил, что забыл важную вещь. Когда шли к воротам кладбища, нагнал Чурова.

— Иван Сергеич, слушайте, тут неуместно, но…

— Говори, говори…

— Я пацанов на футбол против «Торпедо» позвал. И Сережку Серегиного думаю тоже позвать. И только спохватился, уже не знаю, как с билетами.

— Много желающих на «Торпеду»! После субботнего-то… — вскинулся было Иван Сергеевич, но понял неуместность пафоса. — Да, конечно, организуем, раз пацанам обещал. Сколько тебе?

— Аж пять штук вместе со мной выходит, — виновато сказал Покровский.

— Ты башкой-то думай, Покровский, в следующий раз! Сейчас, так и быть, организуем.

Покровский с Жуневым и еще полудюжиной офицеров поехали на поминки в квартиру Угловых. С маленьким Сережкой Покровский поговорить не успел, его увезла к себе одна из бабушек. Вторая бабушка, мама Сережи, заправляла столом, беспокоилась, хватает ли закусок… Как-то это ее отвлекало. Все офицеры по очереди сказали что-то про Сережу, Покровский тоже сказал несколько слов — формальность, что в такой момент скажешь, но вдову и мать это как-то поддержало. Так уж устроены люди.

Сначала сидели напряженно, потом выпили, чуть расслабились. Опять вспоминали Сережу, и просто милицейские истории вспоминали. Малознакомый офицер, близкий друг Углова, знающий — да уж все это знают — историю с пенсионерками, рассказал старый случай про ветерана, который попал в похожую ситуацию, но не как жертва, а наоборот. Ветеран ночью курил на балконе. А внизу дежурная аптека. Оттуда вышла женщина, ее нагнал наркоман, выхватил сумочку и побежал. Денег хотел на дозу. А у ветерана на балконе стояла открытая посылка, а в ней банки с сайрой. Правнучка-студентка прислала с практики с Шикотана. Ветеран схватил банку, швырнул в наркомана и попал ему точно в макушку. Наркоман наповал.

— Несчастный дедушка, — сказал Покровский. — Что с ним?

— Умер, что с ним. Через час в больнице и умер.

— Я не про грабителя, про дедушку.

— Так и я про дедушку! Грабитель сразу, а ветеран от инфаркта.

— Ах ты… эдак и так…

Поговорили на балконе с Жуневым, Покровский рассказал о ситуации с Сержем, о Ленинграде и Риге.

— А у меня киснет в КПЗ системный. В магазине самообслуживания воровал — тоже системно, — сказал Жунев. — Можно проверить, насколько система у них системит.

— Давай проверим!

Договорились попробовать ближе к концу рабочего дня.

Наташа старалась держаться, но несколько раз выходила плакать на кухню. Покровский однажды решился, вышел за ней, сказал, что приглашает Серегу на футбол в эту субботу.

— Думаешь, можно уже на футбол?

И тут же сама себя осадила:

— Да, слушай, спасибо, что я… Спасибо! Он пойдет, конечно! На «Динамо»?

— Да.

Наташа опять заплакала, поцеловала Покровского в щеку. Самое мерзкое из ощущений — это бессилие.

Междугородний звонок: Гога Пирамидин. Наташа удивилась — потому что уже была, оказывается, телеграмма от Гоги. Сказала, что да, держится. Подозвала потом Жунева. А тот после беседы отвел Покровского на тот же балкон. Черт знает что, ушел Панасенко от Гоги!

— От Гоги?! Как ушел?

Так. Сегодня поздним утром Панасенко и эффектная женщина пошли завтракать. «Гога говорит, что хрен этот прямо в тапочках в ресторан приперся». В какой-то момент Панасенко отлучился вглубь ресторана и не вернулся. Ушел, как позже выяснилось, через кухню. Гога Пирамидин светиться не стал, отправил к подруге местных ментов — дескать, похож Панасенко на одного находящегося в розыске башибузука. Белыми, конечно, нитками шито, но важно было хоть что-то узнать. Подруга показала, что Панасенко уехал по бизнес-делишкам, а вернуться должен завтра. «Волга» при этом на месте.

— А у этой женщины есть машина? — спросил Покровский.

— Есть, жигуль, тоже стоит во дворе. Так и стоит. Рядом с «Волгой», как шерочка с машерочкой.

— Ах ты стервец! На чем-то еще уехал.

— Может, вообще не уехал…

Засек Гогу Пирамидина и ушкандыбал на своих двоих вершить дела по Калинину. Или решил Гогу Пирамидина проучить, как раньше Фридмана. Или не засек, но дела настолько важные, что просто перестраховался.

Покровский позвонил в Куйбышевский РОВД (три места покушений относились к Фрунзенскому району, а Чуксин тупик к Куйбышевскому), попросил организовать участкового и понятых, поехал в квартиру Ширшиковой. Сидел с рецептами — и рукописные, и вырезки из журналов, газет и даже из «Книги о вкусной и здоровой пище», хотя зачем ее разрезать, такую красивую. Коммунальные квитанции, древние больничные листы, инструкция к сифону, документы на ордена и медали, письменная благодарность от командования Брянским фронтом, плотный пакет с облигациями… В пачке с письмами и открытками обнаружил сложенную пополам купюру в сто рублей. Показал ее понятым.

— Сотка! — крякнул понятой.

— Он мог не показать, в карман сунуть, — буркнула понятая, выражаясь почему-то о Покровском в третьем лице, будто его тут не было.

Интонация при этом была осуждающая: дурак, сотку мимо кармана пронес.

Долго читал открытки, большей частью поздравительные, и письма, несколько раз встретил упоминание Панасенко в неожиданном контексте. «Связала Гришеньке шарф, а он не носит».

Понятые смотрели телевизор, передачу про знамя, которое снова в строю. Потом пошел фильм про композитора Глинку.

Часа через два наткнулся на упоминания садового участка. Софья Макаровна, бог знает кто такая, писала Нине Ивановне из Петропавловска-Камчатского: «Вспоминаю твой садовый участочек. Райское местечко».

Райское местечко — всегда интересно. Документов на него нет. Про документы на квартиру Панасенко в прошлый раз сказал, что они у него, и документы на участочек наверняка у него.

Спросил соседку, та сразу вспомнила, что да, знает об участочке Нины Ивановны, только она им не пользовалась, предпочитая отдыхать на даче племянника, а участочек тот где-то под Коноплевым… Ага! Коноплево — к Калинину ближе, чем к Москве, хотя область еще Московская.

Покровский поехал на Петровку. Лена Гвоздилина мило ворковала в холле с новым майором из ОБХСС, Покровский не знал его фамилии. Лицо мясистое в форме кукиша. В столовой несусветная очередь, ладно. Заглянул к экспертам. Кривокапа, подвязав бороду, чтоб не свисала, смотрел в микроскоп, кричал:

— Четырнадцать! Шестнадцать! Четырнадцать! Двадцать семь! Четырнадцать! Тридцать!

Шурочка Беляева записывала. Кривокапа сделал паузу, заметил Покровского:

— Чего тебе?

— Тебе журнал ведь приносили сегодня?

— Какой, к черту, журнал?

— «Новый мир» с подмокшей обложкой. Там цифры, может, удастся разобрать.

— Завтра.

— Там цифр-то две штуки…

— Завтра.

— А асфальт, новые куски?

Кривокапа отвернулся к микроскопу. Покровский знал, когда можно канючить, а когда нет. Что-то дернуло взять у Шурочки «Новый мир», пока он все равно не в работе, сел полистать тут же в холле. И, возможно, не зря. В первой же повести — «Обелиск» Василя Быкова, известного фронтового писателя — два фрагмента обведено карандашом. Покровский начал читать по диагонали, чтобы общую коллизию уловить. Увлекся, читал полтора часа — суховато, но энергично. Не до конца, конечно, прочел, но смысл подчеркнутых фрагментов уловил. В одном из них была выведена полячка-стукачка, которая главного героя, учителя Алеся Мороза, обвиняла, что он не держит перед учениками авторитета и не выполняет программ наркомата. Во втором Мороз, когда Сельцо заняли немцы, не ушел в партизаны, а продолжал с разрешения немцев учить детей — его даже заподозрили в предательстве.

На самом деле Мороз был партизанским связным. Потом он погиб, защищая учеников, а в документах оказался в результате разных пертурбаций помечен как попавший в плен, из-за чего его имя не поставили на обелиск с героями войны.

Напоминает вторая история ситуацию самой Варвары Сергеевны. Плен, несправедливое наказание… И литературный герой, и реальная Кроевская пострадали и от чужих, и от своих.

Приехал Кравцов, рассказал, что выведал. В ЖЭК Раиса Абаулина будто бы обратилась с просьбой прописать несчастную племянницу поперек регулярных правил, то есть это не «будто бы», а действительно обратилась, а начальник ЖЭКа имеет такое право «в порядке исключения».

— Сказал, что чисто по-человечески стало племянницу жалко? — спросил Покровский.

— А вот и нет, — ответил Кравцов. — Показал письма с просьбами поддержать просьбу — от колхоза-орденоносца, из Министерства сельского хозяйства. И еще говорит, звонки были, помимо писем.

Ладно.

В ресторан «На Беговой» Кравцов приехал с временным удостоверением инспектора по кадрам, которое взял в ресторанном тресте. Чтобы на Раису пока лишнего прожектора не направлять, поговорил с директором и бухгалтером о кадровой ситуации и о коллективе в целом, изучил документы. По всему выходило, что в час убийства Кроевской Рая Абаулина была плотно занята на обслуживании банкета.