Вячеслав Курицын – У метро, у «Сокола» (страница 2)
— И опять, как на Скаковой, средь бела дня никто не видел убийцу? — уточнил Покровский.
— Ни одного свидетеля! Опросили сто человек, никто ничего подозрительного не видел. Все обычно, с детьми в парке люди, с собачками, любители бега…
— Любитель бега!
— Пробегал мимо и жахнул? Не с куском же он асфальта бежал.
— С куском нелепо… Все вообще нелепо, трем старушкам голову расколотили. Уезжай вот так из Москвы.
— Ты же любишь нелепое. От остальных дел отодвинься, сосредоточишься на старушках. Подлубнову уже пистон вставили, что к юбилею Победы такая дрянь. Жертвы кто воевал, кто в тылу пахал… Будут тукать из министерства.
— А следы галош есть в Петровском? — спросил Покровский. Конечно, он был заинтригован, но тон избрал подчеркнуто равнодушный.
— Следов нет. За скамейкой довольно высокая трава, а тропинки утоптанные.
— На куске асфальта кровь жертвы, и все?
— Еще у экспертов.
— Кто труп обнаружил?
— Женщина с коляской. Это место не самое проходное, но все равно проходное. Замеряли в пятницу… — Жунев сверился с делом. — Посадили практиканта на скамейку с половины четвертого до половины пятого, мимо прошло двенадцать человек, до фига. Обнаружено тело в пятнадцать пятьдесят девять, но, я думаю, самый максимум десять минут оно пролежало… Будешь кофе растворимый?
— Рисковал злодей. Кофе давай.
— Рисковал, как и с кирпичом… если убийство. Но, опять же, если хорошо знать парк, ориентироваться в тропинках…
Влетел, едва постучав, старший лейтенант Кравцов. Всклокоченный, с безумным взором, форменная куртка не на ту пуговицу застегнута, перекошена.
— Товарищ майор! Товарищ капитан! Еще две старушки! Опять на «Динамо»!
Жунев отреагировал непечатно.
— Знатный урожай жнет смерть нынешним маем среди представительниц старшего поколения москвичей, — обобщил Покровский.
— Эти две целы, — выдохнул Кравцов. — Машина уже ждет.
— Я пас, — поднял ладони Жунев. — Экспертов возьмите и валяйте.
Покровский встал.
— С возвращением, товарищ капитан, кстати! — сказал ему Кравцов. — Как там Сибирь? Прирастает могуществом?
Кравцов перепутал, что чем прирастает. Прогноз Ломоносова из школьных учебников звучал так: «Могущество российское прирастать будет Сибирью». Не она то есть прирастает, а ею. Но это неважно. Тем более что Покровский и не был в Сибири.
— Я на Урале был. Ладно, мы едем, кофе позже.
— Там рядом кофейня есть, — сказал Кравцов. — Но разве Сибирь это не Урал?
Кравцов и в Москве пока не идеально ориентировался. Сказал, что на «Динамо» опять, а поехали дальше, и «Аэропорт» проехали, свернули с Ленинградского проспекта уже на «Соколе».
— «Каркасы» место называется, — сказал Кравцов. — Не знаю, что такое.
Покровский знал. В глубине Чапаевского парка уродливые металлические конструкции за деревянным забором. Это был разобранный и обратно не очень собранный гитлеровский ангар, который будто бы привез из поверженной Германии Василий Сталин, сын того Сталина. Не сам, понятно, а по его команде менее знатные люди как-то этот экстравагантный трофей сюда перли.
— Вот это да! — искренне удивился Кравцов. — Сколько всего в Москве интересного!
Да, интересно, сколько железнодорожных платформ, была ли на эту штуку инженерная документация, что не позволило нахлобучить на нее стены спортзала для авиаторов, как планировалось. Любопытно прочесть про это в «Науке и жизни» статью со схемами, но слишком, наверное, много секретной правды пришлось бы вставить в такую статью.
Воздух в парке свежий и даже праздничный: кому горе и беда, а у Покровского после отпуска энергия и предвкушение интересных событий.
Местные милиционеры просят местных жителей не толпиться у тополя. Рядом перепуганные, но невредимые подруги-пенсионерки. Унылый майор из местного отделения разговаривает с ними строго, будто не пострадавшие перед ним, а подозреваемые. Покровский вмешался, наладил товарищеский тон.
Обе подруги были санитарками и в финскую, и в Великую Отечественную. На груди у них поблескивали свежие яркие медали. Две недели назад миллионам граждан СССР — всем, кто воевал или работал в тылу, — вручили медаль к тридцатилетию Победы. Сестре Покровского Саше в Свердловске тоже досталась такая медаль. Участники войны последние десять лет, как День Победы стал выходным, в начале мая надевали награды, но не все участники: кто-то мог стесняться, что наград слишком много или, наоборот, немного. А эту новую медаль, демократичную, приуроченную к конкретной дате, было уместно носить отдельно, и сверкала она в эти дни на многих и многих жакетах и пиджаках.
Одна из санитарок к другой приехала в гости из Воронежа. Возвращались вчера поздно с улицы Викторенко — это у «Аэропорта», пятнадцать минут ходьбы — в Чапаевский переулок. Засиделись у третьей своей фронтовой подруги, с которой в тот день случилась большая неприятность. Протирала оконце между кухней и ванной комнатой, грохнулась с табуретки, много сильных ушибов.
— Лежать будет может месяц, синячищи вообще прям, ух не могу, — рассказывала та, которую Покровский пронумеровал про себя как старушку номер четыре.
— Идем мы домой, поздно уже, темно. Мимо каркасов проход прямой. И вот оттуда, — пятая старушка вытянула руку по направлению к каркасам, и четвертая старушка синхронно туда же вытянула руку, слегка театрально получилось.
— Просвистело, так сразу и непонятно откуда.
— Я сначала вообще ничего не сообразила! Чуть-чуть даже как снаряд свистит…
Растерянные, тревожные. Войны пережили, коллективизацию, индустриализацию, а тут… Тут, впрочем, тоже пережили.
Покровский спросил, какая из старушек была ближе к каркасам. Выяснилось, что воронежская.
— Почему сразу в милицию не обратились? — строго спросил местный майор.
— Так… еле убежали. И поздно было.
— Мы быстрее домой… — и старушка номер пять вдруг перешла на шепот. — А что, правда, товарищ милиционер, маньяк старых женщин в нашем районе…
Не договорила, что именно делает.
— Ну-ка, ну-ка, — нахмурился майор. — Что вы слышали? Слухи, знаете, нехорошо распускать.
— Говорили, что у «Гражданской» голову разбили женщине, а у «Баку» другую зарезали.
«Баку» — это новый кинотеатр тут неподалеку воздвигнут. Покровский его не видел еще.
— Преувеличение, — сказал Покровский.
Любопытно, как ловко достоверная информация переплетается с ложной. Или он сам не знает? Нет, если бы еще и у «Баку» кого-то зарезали, Жунев, конечно, Покровскому это сообщил бы.
— Я и не верила слухам, — сказала санитарка-москвичка. — А вчера как вспомнила!
— И я вспомнила, что ты мне рассказала, что у вас тут такое творится…
Обе, значит, вспомнили, но друг другу напоминать не стали. Мысль просится, а человек ее обратно запихивает… или не обратно, куда «обратно»… Отгоняет ее, наоборот, как ненужное насекомое.
Утром на свежую голову начали обсуждать ночное происшествие, тут уж и слухи пришлось в памяти оживить. Думали, идти ли в милицию. Пошли для начала все к той же подруге: вчера пообещали ей конфеты «Воронежские», вторую коробку: одну вчера открыли, так понравились конфеты пострадавшей, что московская подруга решила и свою коробку — ей тоже гостья привезла — больной уступить. И еще пластинку принесли с военными песнями. Подруга еще спала, родственница ее стережет, будить не стали, оставили конфеты и пластинку. На обратном пути, не сговариваясь, пошли к тому месту.
Если снаряд был пущен, куда-то он делся! И увидели, что в раздвоенном старом тополе застряла, как раз меж стволов въехав, пятисотграммовая гиря от магазинных весов.
Тут и вызвали милицию.
— Нехорошо, гражданки! — нахмурился майор. — Почти более полусуток вы задерживали информацию.
Выражение «почти более полусуток» — интересное, надо запомнить, подумал Покровский.
— Надо было сразу, надо было, но мы вот так… И еще Антонина все время в мыслях, синячищи у нее, вы бы видели.
— Она мне снилась, — сказала вдруг другая пенсионерка, номер пять. И тут же сама себя опровергла. — Нет, не снилась! Это я лежала не спала, сама вспоминала. В Руммельсбург когда вошли… Помнишь?
— Сколько их было, городов-то.
— Где Антонина канарейку выпустила.
— Помню!
Из сбивчивого рассказа выяснилось, что после освобождения этого неизвестного ранее Покровскому Руммельсбурга в апреле 1945 года санитарок расквартировали в доме, который ранее занимал немецкий офицер, до того культурный, что канарейку в клетке держал. И эту канарейку Антонина от полноты чувств выпустила в окно. Тоже как бы освободила. И не сообразила, что погибнет на улице канарейка. И потом, по словам старушки номер пять, много лет вспоминала это, и кляла себя, и жалела эту несчастную канарейку.
А старушка номер пять взяла да заплакала на этом месте, даже хмурый майор буркнул:
— Вы уж это… Это когда было!