Вячеслав Курицын – У метро, у «Сокола» (страница 14)

— Подражает кирпичу? — нахмурился Жунев.

— То есть такая связь, что маньяк услышал про первую старушку и решил: а ну-ка я тоже так попробую? — догадался Кравцов.

— Например, — с задержкой кивнул Покровский. — Или даже не услышал, а почувствовал.

— Что почувствовал? Что? — спросили почти одновременно Жунев и Настя Кох.

У Насти Кох туфли на низком каблуке, откровенно старомодного вида («Как у Крупской», почему-то подумалось Покровскому, хотя знать он не знал, что за туфли носила Крупская, может босиком все время ходила в знак солидарности с пролетариатом) и на шнурках. Один шнурок коричневый, а другой черный. Какой-то, наверное, порвался, а Настя принципиально продемонстрировала самой себе пренебрежение к внешности.

— Я как понимаю: маньяк, и вообще любой сумасшедший, от нас отличается тем, что у него одни черты личности преуменьшены… раз ему старушек не жалко… а другие преувеличены. Он мог на своей волне поймать что-то такое прямо из космоса, идею насилия над пенсионерками…

Говорил и сам к себе прислушивался, именно ли это он хочет сказать или что-то тут еще другое есть, ускользающее.

— Это ты загибаешь, — сказал Гога Пирамидин.

— Почему? Безумие — страшная сила.

— Крысы звуки слышат на других волнах, маньяки тоже, возможно, могут, — поддержала Покровского Настя Кох.

Миша Фридман вполголоса возразил ей, что это не только крысы, что у животных вообще иначе, чем у человека, устроено, но, поймав на себе взгляд Жунева, замолк.

— Из космоса не думаю, — сказал Жунев. — А слышать мог. Даже видеть мог, сука. Проходить мимо.

Закурил. Гога Пирамидин тоже закурил, и Настя Кох тоже. Покровский не курил, Кравцов как раз пытался бросить, Фридман покуривал, но не решился сейчас, а только приоткрыл пошире, поймав взгляд Жунева, форточку.

— Или так, — сказал Покровский.

— Всю жизнь мечтал крошить старушек, а тут увидел подсказку и сорвался с катушек, — сказал Жунев. — Допустим! Но что из этого следует? Для нас с вами?

— Усилить поиски у ипподрома? Если видел, значит, близко живет или работает, — предположил Кравцов.

— Просеиваем и так плотнее некуда, и у ипподрома, и на «Соколе», и везде, — решительно сказал Пирамидин. — Собесы, общежития, твою туда, уличная торговля, поликлиники, сторожа всякой мелкой дряни, вахтеры всех научных институтов, их там как грязи, НИИ патологии, НИИ хренологии… Примет нет!

— С приметами и дурак найдет…

— А что в милиции про отсидку Кроевской? — спросил Покровский у Кравцова.

Ничего. В милицию на «Аэропорт» Кравцову пришлось ехать лишь для того, чтобы получить номерочек какого-то лубянского телефончика. Не могли по телефону сказать телефончик — секретность.

— Я так и думал, — кивнул Покровский. — Политическая или что-то такое.

Миша Фридман шевельнул ушами на слове «политическая». Слушает, возможно, «голоса». «Есть обычай на Руси в восемь слушать Би-би-си». Ничего, начнет в розыске работать, не до голосов станет.

— Нам-то вряд ли есть разница, — сказал Жунев, убрал бутылку в стол, чтобы глаза не мозолила. — И для маньяка не было. Ты, Кравцов, конечно, на Лубянку сходи… Но толку не будет.

Настя Кох рассказала о работе с психами по списку из ПНД. Посетила человека, который купил китайский ковер и видит, как ночами на нем проявляется флуоресцентный рисунок Мао Цзэдуна в гробу… А ведь он жив, Мао! Посетила другого человека, у которого аллергия на людей. Выходить иногда приходится на улицу, и это для него дикий стресс — даже от вида двуногих (только так людей называет) дурно, а если кто попытается заговорить, то просто караул. Прибегает обратно, наполняет ванну водой, сидит в ней неделю — отходит.

Очевидное преимущество советского умалишенного над буржуазным, подумал Покровский. У них-то там, все время рассказывают, ломовые цены на воду, на электричество.

Зазвонил телефон.

— Да, — сказал Жунев в трубку. — Да, пусть проходит и заходит в кабинет.

Ага, Жунев обещал новость…

— А вот сейчас скажи, Михаил, — спросил Жунев, положив трубку, — продолжаешь ли ты настаивать на своей версии вчерашнего с тобой вечернего происшествия?

— Я как было написал, — едва слышно произнес Фридман. В пол смотрит.

— Возвращаясь с оперативного задания из Калуги на личном автомобиле, — зачитал Жунев по бумажке, — увидел на светофоре в соседнем автомобиле «Жигули» свою близкую интимную знакомую рядом с неизвестным молодым человеком на водительском месте. Моя знакомая оказывала молодому человеку знаки ласки. Знаки ласки, хорошо пишет, стервец!

Миша сидел как рак. В смысле, как вареный по цвету.

— Интимную знакомую уже имеет, если не брешет, — издевался Жунев.

Миша сопел.

— Охваченный ревностью, я непростительно забыл о своих служебных обязанностях и погнался за автомобилем «Жигули»…

Ай да Фридман! Из дальнейшего следовало, что погоня за «Жигулями» привела Фридмана на его двоюродном «Москвиче» в Фили. Там близкая интимная знакомая и неизвестный молодой человек якобы вышли из машины и проследовали в одно из аварийных строений. Фридман, снедаемый жаждой мести, поспешил за ними, но внутри аварийного строения было темно, преследуемые вышли через другой выход, а дверь за Фридманом захлопнулась, и он уже никакого выхода не нашел.

Через несколько минут по ноль-два поступило анонимное сообщение, что сотрудник милиции заперт по такому-то адресу, через час Фридман обрел свободу.

— Не за «Волгой» погнался, за «Жигулями»?

— Да… — подтвердил красный Фридман.

— А кто позвонил, что ты заперт?

— Не знаю.

— Ты понимаешь, что если я дам ход этой ксиве, конец твоей школе милиции? — спросил Жунев. — Поедешь срочную отбывать в Чучмекстан или к себе в Биробиджан.

Фридман молчал, шмыгал.

Отворилась дверь, вошел Панасенко. Фридман чуть не вскочил при его виде, но удержался и просто насупился еще пуще прежнего. Кравцов тоже слегка напрягся.

— Вся честная компания, — протяжно сказал Панасенко. — Как здоровье?

Последний вопрос был адресован лично Фридману, тот не ответил.

— Значит, я правильно понял, — сказал Жунев. — А ты, Панасенко, зря ржешь.

— Врешь, начальник, я и не думал ржать.

Панасенко действительно был серьезен. Это Покровский ржал про себя.

Да, а Серега Углов — в морге. Можно представить, что сейчас с Наташей…

— Думаешь, я тебе статьи не найду? — спросил Жунев Панасенко. — Ты представителя органов при исполнении запер… мать твою!

— При исполнении? Что же он исполнял? Полонез Огинского?

Полонез этот — не сам, разумеется, а его название, хотя там и мелодия простенькая — все знали благодаря одноименному фильму, который часто крутили по телевизору. И потому, что Огинский был поляком (а народная Польша в прошлом году праздновала какую-то дату), и в преддверии юбилея Победы, а фильм про войну.

— Или без статьи тебя самого в сарае… — кипел Жунев.

Панасенко презрительно чуть качнул головой, как бы сбрасывая неинтересную тему.

Жунев явно сейчас на взводе… Лучше упредить.

— Григорий Иванович, вы с чем пожаловали? — спросил Покровский Панасенко.

Тот неспешно сел.

— Накануне убийства тети Нины, в районе двадцати двух, какой-то хрен отирался ровно на месте убийства, присматривался.

На руке у Панасенко татуировка, на запястье, ГРИША вытатуировано, и ведь у Жунева забавным совпадением на том же месте татуировка с именем.

— Это от бандюков твоих сведения? — это, конечно, Жунев спросил, вытирая со лба пот большим платком в бело-голубую клетку.

— Сведения от надежного человека, знающего толк в предмете. Человечек что-то выглядывал или кого-то ждал. Среднего роста, плотный, был в светлой, возможно серой короткой куртке, ушел из Чуксина в сторону станции. Руки в карманы, немного сутулится.

Бадаев ходит в куртке руки в карманы. Правда, кажется, не сутулится.

— А лицо этого человечка видел ваш человек? — спросил Пирамидин.

— Лица не видел, но опознает по фигуре, если предъявите кандидата. Неофициально, конечно.