Вячеслав Коротин – Попаданец со шпагой (страница 40)
– Мы сегодня не поедем, переночуем на вокзале, а завтра съездим посмотреть море…
Я просто офонарел тогда: ну море и море, чего ради него еще целые сутки здесь кантоваться, когда в родной дом хочется лететь, как на крыльях… Просто даже мысли не приходило в голову, что можно дожить до двадцати лет и ни разу не видеть моря… А вот не у всех, оказывается, бабушки в Риге и Калининграде имелись. И тети в Севастополе…
И так сплошь и рядом: что для одного человека обыденность, для другого экзотика. Но и любая экзотика имеет тенденцию очень быстро становиться обыденностью. И это знаешь наперед: очень интересно было бы проплыть пару дней по Амазонке или ее притокам, посмотреть на антарктических пингвинов в их родной среде обитания, побывать в Австралии или в цветущей весенней тундре… Да мало ли еще ландшафтов, которые я никогда не видел и не увижу. Но знаю наверняка: надоест достаточно быстро и потянет назад, к этим самым лесам средней полосы, к глинистым дорогам, черт их совсем побери в дождливую погоду, к речкам, в которых ловится не пиранья, не апараима или мормирус, а обычные плотвички и окуньки. Родина она и есть Родина.
Когда я пересел с седла в карету, доктор с генералом весьма оживленно обсуждали перспективы полевой медицины и санитарии в армии. Два Боро (Бороздин и Бородкин) достаточно легко нашли общий язык, и Филиппу Степановичу удалось убедить своего собеседника, что именно микробы являются причиной многих болезней и небоевых потерь среди личного состава.
Что приятно – получить генеральскую поддержку еще и в этом вопросе дорогого стоит.
Хотя… Мама дорогая! Что же я натворил!! Идиот, дебил в третьем поколении!!!
– Филлип Степанович, – встрял я в разговор, – я вас очень прошу после доклада в Академии не публиковать результатов своих исследований в научных журналах или где-то еще. Да и содержание самого доклада нужно будет подкорректировать.
Две пары недоуменных глаз уставились на меня.
– Вадим Федорович, я вас не понимаю. – Голос доктора слегка дрогнул.
– Да и я, признаться, тоже, – генерал посмотрел на меня вопросительно, – объяснитесь, пожалуйста.
– Конечно. Эти исследования являются стратегически важной информацией. Для наших будущих врагов важной. Ведь Россия воюет все последние годы. Отношения с той же Францией опять не самые положительные и грозят стать еще более плохими. Так?
– Нну, пожалуй…
– При промышленном потенциале, который сейчас подчинен Бонапарту, узнав о результатах наших исследований и поверив им, а они проверят и поверят, мы сделаем армии будущего врага просто царский подарок. Европейцы очень быстро, в отличие от нас, внедрят открытия глубокоуважаемого Филиппа Степановича в жизнь и в войска. Это у них уменьшатся небоевые потери и увеличится процент выздоровевших раненых. В большей степени, чем у нас, верно?
– Простите, господин Демидов, – эскулап нервно поджал губы, – но я врач и…
– Вы русский? – уже психанул я и слегка повысил голос, – вы слышали, что я только что сказал? Как врач, можете сколько угодно лечить раненых и больных солдат противника, но, как русский, вы не имеете права заведомо усиливать армию врага. Я не прав?
Оба задумались. Уже хорошо. Пора добивать.
– Филипп Степанович, поймите, ваш приоритет в открытии никуда не денется. В своем докладе и статье можно сделать самые общие, но, несомненно, революционные для развития новой отрасли науки вещи. Просто не надо пока касаться прикладной роли вашего открытия, понимаете? С этим нужно прийти к военному министру и начальнику медицинского департамента военного министерства. Убедить их просто издать приказы по войскам. А приказы не обсуждаются.
– Да, молодой человек, – хмуро заговорил Бороздин, – возразить вам сложно, но осуществить секретность… Кстати, вероятно, относительно полевых кухонь и новых пуль та же петрушка?
– Ну а вы как сами думаете?
– Думаю, что вы правы. Но не представляю, как можно осуществить секретность в масштабах всей армии.
– Полной секретности, разумеется, не будет, но если просто не хвастаться нашими достижениями, то все равно Россия получит значительный выигрыш во времени: пока враг узнает, пока поверит, пока задумается, пока решит… Ну и так далее.
На эту тему и проговорили до самого Пскова.
Промышленный шпионаж тогда (или сейчас?) присутствовал в самом зачаточном состоянии. Секретность – аналогично. Разве что «секретные гаубицы» Шувалова вспоминаются, которые на самом деле были хуже несекретных.
В общем, если не «звонить» на всю Европу о наших открытиях и изобретениях, то можно быть относительно спокойным на предмет того, что вороги о них прознают и немедленно внедрят – не та держава пока Россия на научном «глобусе», чтобы целенаправленно вынюхивать здесь «что эти русские еще нового придумали».
В псковской гостинице «причесали» доклад доктора в области микробиологии и медицины, а также обсудили с генералом, как можно произвести «презентацию» кухонь на колесах и новых пуль эффектно, но без излишней помпезности.
А с динамитом, гремучей ртутью и прочим я уж сам разберусь. Дали бы только нормальную лабораторию.
Вообще-то должны предоставить, ведь два элемента новых, это вам не фунт изюма. Перспектив еще накидаю… По-любому заинтересуются, на эту тему беспокоиться не стоит.
А еще через несколько дней мы въезжали в Санкт-Петербург.
Разумеется, я не ожидал увидеть светло-серые параллелепипеды новостроек спальных районов, трамваи и автобусы… Но чтобы город был до такой степени непохож на тот, который я знал и любил! Ведь просто вообще ничего знакомого!
Деревянные халупы на окраинах, это понятно, но центр! Ни одного знакомого здания даже на Невском. Ни тебе Казанского собора, ни Александрийской колонны, про рвущихся с поводьев коней Клодта на Аничковом мосту вообще говорить нечего. Исаакий совершенно непохож на себя…
Понятно, что всего этого в данный момент и быть не могло, но сознание просто отказывалось верить, что я приехал в Северную Пальмиру. Хотя разум пренастырно мне твердил: «А чего ты ожидал?» И все равно…
…Генерал отправился на проживание к кому-то из своих друзей, а мы с доктором сняли квартиру на Фонтанке. Очень приличный двухэтажный дом с садом. Поселились на первом этаже.
Визит в Академию решили нанести завтра, а пока устраивались на новом месте жительства и писали письма.
Вот по поводу написания писем хотелось бы сказать отдельно. И очень хочется исключительно в матерной форме.
Какой мерзавец додумался писать этими идиотскими гусиными перьями? Сколько, блин, у них тысячелетий было от изобретения письменности? Ничего другого придумать не могли?
В общем, я испоганил два листа бумаги, извазюкал все пальцы в чернилах, плюнул и втихаря от Бородкина достал свою шариковую ручку. Вряд ли тут перлюстрацией всей личной переписки занимаются, а в случае чего отопрусь привычно – из Китая. А перьевую ручку нужно «изобретать» в срочном порядке.
Но это ведь не все. Хоть я и штудировал у Сокова в усадьбе правила нынешней русской грамматики, это ведь теория…
Русский язык и так состоит практически из исключений и неправильных глаголов. Грамотно говорить, а тем более писать на нем может только, во-первых, родившийся в русской семье, а во-вторых, учившийся в советской школе, где грамотность долго и нудно вколачивалась в «спинной мозг» до состояния, когда рука пишет вне зависимости от головы, и, что характерно, грамотно пишет.
А тут совершенно нереальный «русский», с его «ерами», «ятями», «ижицами». Над каждым словом по минуте думать приходилось. Но «сваял» все-таки два письма: Сергей Васильевич в случае чего поймет, а Настя простит.
На следующее утро отправились в Академию. Доктор уже не раз говорил, что мы находимся под патронажем члена-корреспондента Кирхгофа и обратиться по прибытии должны именно к нему.
Я все время, с момента получения данной информации, находился в полушоковом состоянии: Кирхгоф был физиком и чего-то там открыл, был Кирхгоф, который вместе с Бунзеном «родил» спектральный анализ. Не исключено, кстати, что это один и тот же человек – не помню. Но они (или он) вроде не русские, немцы. Что еще за Кирхгоф?
Выяснилось достаточно быстро. Но не просто. Когда мы с доктором перешагнули порог Академии наук, непременно нарисовался некий служка на предмет «Чего изволите?».
– Нас ожидает господин Кирхгоф, – со сдержанной гордостью изрек Филипп Степанович.
– Не извольте беспокоиться, – немедленно отреагировал местный блюститель и испарился.
Прошел час. И если бы я не отловил ту же физиономию, с которой мы беседовали до этого, то возможно, мы с Бородкиным просидели бы в вестибюле Академии до темноты.
– Сударь! – окликнул я сквозящего мимо чиновника. – Вы доложили о нашем прибытии господину Кирхгофу?
– Константин Сигизмундович сейчас занят, – на меня посмотрели просто как на «тварь дрожащую», – вас известят, когда господин член-корреспондент освободится.
Ах ты ж, сука! Они что, эти чинуши, всегда и везде одинаковые?!
– Милостивый государь, – я постарался быть предельно корректным и не настучать в табло этой канцелярской крысе в данный конкретный момент, – вот письмо. Письмо, подписанное президентом Академии, где нас с коллегой немедленно, вы слышите, НЕМЕДЛЕННО вызывают в Петербург и где предписывается НЕМЕДЛЕННО сообщить о своем прибытии господину Кирхгофу. Я уже час назад поставил вас в известность о нашем прибытии. И что? Вы уже доложили господину члену-корреспонденту?