Вячеслав Коротин – Попаданец со шпагой (страница 24)
Мне показалось или Настя действительно была рада моему появлению? Даже думать боюсь. Но какое приветливое у нее лицо…
– Если вас не раздражает Наташино исполнение, то приглашаю вас присоединиться.
– Да Господь с вами! Я был уверен, что это играете вы. Потому и обеспокоился – вам еще не стоит напрягать руку. А тут… Мое восхищение Наталье!
Легкий румянец, улыбка и благодарный взгляд Настиной горничной засвидетельствовали, что у меня появился еще один союзник в этом доме.
– А вы сами не музицируете, Вадим Федорович?
– Увы. Только пою. Под гитару.
– В самом деле? – Глаза у девушки разгорались, прошу прощения за каламбур, прямо на глазах. – Не исполните что-нибудь? Я вас очень прошу!
– Ну, разве можно отказать такой очаровательной девушке, – не стал ломаться я. – А гитара найдется?
Вот что-что, а охмурять женщин стихами и романсами я всегда умел. Дан мне от Бога и природы очень неплохой баритон. Ну и медведь, пытаясь наступить мне на ухо, промахнулся. Вот так все и получилось.
С гитарой, правда, сложнее – только самый примитив, ну, или чуть выше. Но смогу. Даже на местной, незнакомой.
Слегка потрынькал струнами, настраивая принесенный инструмент, и начал свою коронку:
Ох, простите, Иван Сергеевич. Упер я ваш текст внаглую. Но вы не первый в этом веке из мной ограбленных…
Обычно, когда пою, уподобляюсь токующему глухарю, слышу только себя и ни на что вокруг не обращаю внимания. Ну, почти ни на что, конечно, посмотреть на реакцию слушающих хочется. Вот и сейчас мельком взглянул на Настю и в очередной раз поразился: как хороша!
И в очередной раз возникло недоумение, почему эта девушка обладает такой… Да нет, не красотой. Я уже говорил, что ничего особенного в ее лице не было. Не дурнушка, но отнюдь и не красавица. И тем не менее… Какая-то непонятная притягательность…
И тут, кажется, понял: ее лицо очень красиво живет. Именно ЖИВЕТ. Когда она говорит, смеется, улыбается. Даже сейчас ее лицо практически неподвижно, все во внимании к моим руладам, только веки и ресницы подрагивают… Но что-то неуловимое показывает эмоции, которые бурлят в этой очаровательной головке.
Все-таки, хоть ты тресни, женскую красоту и очарование не определяет только анатомия. Уж я-то в школе насмотрелся на девиц девяносто-шестьдесят-девяносто, которые категорически не умели владеть своим телом, столь щедро выделенным им матушкой-природой: идет такая вся из себя модель, но мужской глаз совершенно не цепляет.
И наоборот – вроде совершенно ничего особенного, но двигается с такой потрясающей грацией и женственностью, что голова против воли разворачивается вслед, как зеркало радиолокатора.
И с лицом то же. Зачастую и личико милое, и глаза антилопьи (в хорошем смысле), но столько в этих глазах пустоты…
И наоборот – ну вообще никакая девчонка, а вот что-то есть в этих неярких глазах, обрамленных недлинными ресницами, такое, что зачастую сожалел: «Где мои семнадцать лет…»
Медленно замолкала последняя тронутая струна. В молчании. Только когда утих последний звук, выщипанный мною из инструмента, Анастасия легким восхищением (как мне очень хотелось считать) произнесла:
– Чудесно! Никогда раньше не слышала. Очень непривычно и очень красиво.
– Не заставляйте меня краснеть, Анастасия Сергеевна, – начал я показательно скромничать. – Красивый романс, но ведь не мой же…
– А чей? Кто автор?
– Нууу! Откуда же я знаю? Услышал в дороге, понравилось, запомнил. Моей заслуги никакой.
– Что вы! Вы же так замечательно спели!
– Песню не делает ее исполнитель. Он лишь инструмент в руках ее автора. Вы не согласны?
– Пожалуй, да. Но ведь и инструменты бывают разные… А у вас еще есть такие необычные песни?
– Надо вспомнить. Но, с вашего позволения, не сегодня. Я ведь вообще заглянул сюда, беспокоясь за вашу руку. Уж никак не собирался давать концерт. Прошу простить за вторжение.
– Вадим Федорович, вы же сами понимаете, что ваши извинения излишни. Огромное вам спасибо за романс, за ваш визит. И… Спокойной ночи.
Я, понятное дело, откланялся и вернулся к своему бокалу портвейна на террасе.
Нет! Все же какая замечательная девушка! Елки-палки, ведь влюблюсь!
«А ну усохни, донжуан псковский! – цыкнул на меня мой… не понял, из-за какого плеча, то ли хранитель, то ли искуситель. – Знай свое место и не раскатывай губенки. Ишь размечтался!»
То есть взяли меня в оборот до самого отхода в царство Морфея: полное смятение в мыслях, мечты, мечты, мечты и соответственно дерганье за крыло назад на грешную землю. В приземленную донельзя реальность. С тем и заснул.
Создание первого «чуда»
А с утра было событие. Для данной местности, как я понимаю, очень даже значительное.
Да можно и без «я понимаю»: весь народ, стоящий на ногах, высыпал к дороге. По ней шел драгунский полк. Не знаю, куда и откуда, но проходил мимо.
Наскоро проглотив завтрак, я присоединился к толпе зевак. Посмотреть было на что. Все-таки самая красивая и элегантная военная форма носилась в русской армии именно во времена Александра Благословенного.
И пусть именно у драгун она была наименее броской, но все-таки впечатление производила. Да и не только обмундирование – стройные и подтянутые усачи на элегантных (а по мне – так других и не бывает) лошадях… Это было что-то! Зрелище!
Каски, зеленые приталенные мундиры, воротники огневого цвета – красота!
Кавалеристы, проезжая мимо толпы, в основном состоящей из детей и женщин, приветливо улыбались в усы и помахивали руками в перчатках – для них, по всей вероятности, проезд мимо населенного пункта тоже был событием, слегка развлекавшим в длинном и вряд ли веселом пути.
Интересно: станут ли теперь, в свете появления меня, эти усачи кирасирами? Как стали в реальной истории. Ведь именно псковским драгунам были отданы белые трофейные кирасы, снятые с мертвых и пленных французских кирасир, переколотых и плененных партизанами Давыдова и Сеславина. Ну, или я слегка ошибаюсь… Но в реале именно этому полку достались те самые кирасы белого металла, и воротники из огневых сделались малиновыми.
Зацепился за память этот факт, так же как приборный цвет полка. И не только этого – те самые наборы открыток я пересматривал и перечитывал десятки раз. Помню не все, но многое: типа приборный цвет Иркутского драгунского – белый, кирасирского Военного Ордена – черный, у гусар так вообще помню все цвета доломанов и ментиков, приборный цвет и приборный металл.
Красивая была, черт побери, форма. Все само запоминалось, без всякого напряжения.
Вот с пехотой у меня похуже – гвардию от остальных отличу, ну, или гренадера от обычного пехотинца, а вот с простыми пехотными или егерями – фигушки. Не помню, хоть убей.
Кстати, пора бы мне научиться верхом передвигаться, раз уж я так накрепко попал в это время. Наверное, не слишком сложная наука. За неделю можно будет наловчиться в седло запрыгивать и с него при спокойном шаге или мерной рыси не падать. Вроде бы и не дурак я, и спортсмен какой-никакой – должно получиться. А то в дальнейшем местные совершенно не поймут-с… Если кроме незнания французского еще и от лошадей шарахаться буду, то меня точно нынешнее дворянство не примет, да еще и жандармерия, если она уже имеется, на карандаш возьмет…
Мимо проплывала та самая походная кузница. Двухколесная и в основном состоящая из здоровенных мехов. Зеленая, разумеется.
Понятно, что штука в походе нужная: лошади-подковы-кузня. Но мой рояль в кустах в виде полевой кухни покруче будет. А уж раз кузнечные мехи на колеса поставили, то и печку с котлом как-нибудь пристроим.
В общем, на ближайшее время две основные задачи: научиться передвигаться верхом и убедить Сергея Васильевича на предмет полевых кухонь. Первая, мне кажется, будет наиболее сложной.
Ого! Легок на помине!
Сначала, обогнав колонну драгун, во двор влетел Егорка на своем вороном жеребце, а через несколько минут показалась и коляска моего гостеприимного хозяина.
Благо, что для встречи Сергея Васильевича народу хватало: сначала на шее у отца повисла Настя, потом подполковника поприветствовал сын… В общем, дошла очередь и до меня.
Соков пожал мне руку и пригласил к себе минут через десять.
То есть разговор со мной был приоритетом даже после столь долгой и вряд ли веселой дороги.