Вячеслав Киселев – Фантастика 2026-40 (страница 210)

– Ваше Величество, могу я справиться о судьбе Алексея Григорьевича? – прозвучал справа от меня взволнованный голос, с того места, где находился наставник малолетнего императора граф Бецкой.

– Извольте граф, скрывать здесь нечего, – развел я руками, – Алексей Григорьевич Бобринский, он же император Алексей Первый, скончался в результате несчастного случая, сорвавшись с карниза и упав на Дворцовую площадь, что весьма прискорбно. Мальчик пытался убежать от меня, хотя ему ничего не угрожало. Насколько я понимаю, родственников у него нет, поэтому по окончании дознания вы сможете забрать тело, оно помещено в дворцовый ледник, и устроить всё, как положено!

– Благодарю вас! – задумчиво кивнул Бецкой и тяжело вздохнув, перекрестился.

Ошарашенных новостями бывших вершителей судеб империи усадили за столы с бумагой и чернилами, а я развернулся и двинулся в сторону стены с окнами, спросив по дороге у Аршина, не было ли известий от Доброго. Вестей пока не было и это начинало немного напрягать, ведь на счет Орлова и Панина, дающих признательные показания в соседней комнате, мне пришлось немного приврать – ровно наполовину. Вернее, даже больше, на три четверти. Потому, что из двух озвученных мной фигурантов, там находился только Панин и тот немного не в полной комплектации, а если точнее, то в виде двухсотого. Этот скользкий тип успел принять яд и унести с собой в могилу все свои тайны. Поэтому теперь пролить свет на остающиеся темные пятна в истории с заговором мог только Алексей Орлов, на поиски которого и отправился Добрый. К тому же, не следовало забывать, что главной силой в городе пока оставались матросы контр-адмирала Грейга и было бы неплохо закрыть вопрос его веры в виновность Орлова.

По большому счету, мне их писанина нужна была, как собаке пятая нога. Заговорщиками эти трое не являлись, просто воспользовались моментом и примкнули к партии победителей, как это обычно и бывает. Хотя и сам заговор, если исключить невероятный факт одновременной смерти двух монарших особ, не являлся чем то из ряда вон выдающимся, если смотреть на него сквозь призму «эпохи дворцовых переворотов».

Что же касается моих обвинений в предательстве интересов державы, то они вообще являлись полным бредом. Во-первых, вопрос этот исключительно субъективный, ведь любую дичь в управленческих решениях всегда можно обосновать как-раз соблюдением этих самых интересов, а во-вторых, эти трое сейчас просто всё свалят на волю императора и Орлова с Паниным, а сами в кусты. Любой суд оправдает их без вариантов, а свернуть им бошки я могу сейчас и без всяких показаний. Поэтому, если честно признаться перед самим собой, единственной причиной, по которой эти люди переводили сейчас бумагу, было то, что я просто-напросто тянул время, не зная пока куда грести дальше.

Не прошло и десяти минут, как граф Бецкой встал из-за стола и направился в мою сторону. Охрана пропустила его по моему знаку и граф протянул мне полупустой лист бумаги со словами:

– Всё готово Ваше Величество!

На листе, под десятком строк мелкого, убористого почерка, красовалась аккуратно выведенная, крупноформатная фраза «Прошу вас уделить мне время для весьма важного для вас и державы приватного разговора!». Сделав вид, что внимательно читаю весь текст, сам я попытался представить себе о чём он может завести разговор, чтобы хоть немного покрутить на ходу варианты. Результат оказался около нулевым, но один и довольно неожиданный вывод я для себя все-таки сделал. Оказывается из всех членов Верховного тайного совета, граф Бецкой в наибольшей степени является для меня тёмной лошадкой, даже по сравнению с князем Долгоруким, которого я увидел сегодня первый раз в жизни. Князь явно не блистал умом и сообразительностью, а в состав совета попал, по моим сведениям, совершенно случайно, путём торга за лояльность Семеновского полка. А вот Бецкой производил впечатление совсем другого человека и к тому же являлся наставником погибшего Алексея…

– Топтун, – окликнул я одного из своих постоянных напарников по штурмам, – проводи господина графа в соседнее помещение!

***

– Я вас внимательно слушаю Иван Иванович, – присоединился я минут через десять к скучающему графу, – и давайте по простому, я вам не государь, а мы не на приеме, поэтому обращайтесь ко мне Иван Николаевич!

– Благодарю вас Иван Николаевич, сам хотел спросить об этом соизволения, чтобы беседа легче протекала, – задумался он на мгновение, – и коли так, позволю себе выразиться начистоту. Я слышал весьма много рассказов о вас, ваших делах, да и дела ваши говорят сами за себя. Совершить такое не под силу никому из ныне живущих людей, однако там, в зале, вы не производили впечатление человека, который знает, что ему делать далее!

– Ну что ж, начистоту, так начистоту, – усмехнулся я, – вы совершенно правы и в наблюдательности вам не откажешь, но в том, что вы увидели нет ничего странного. Находясь большую часть жизни на войне, я привык доверять своему чутью и знаю, что даже если у меня сей момент нет решения для какой-либо задачи, значит просто не пришло время. Так и сейчас, нужно всего лишь дождаться когда кусочки мозаики встанут каждый на своё место! – попытался я выкрутиться с помощью неожиданно всплывшего в памяти рассказа тёщи про случай с фон Цитеном, когда на маневрах тот на вопрос Старого Фрица типа «как он будет брать вон ту позицию на пригорке?», со «свойственным ему тактом» отшил своего монарха словами – «когда придёт время я буду знать, что делать!».

– Очень интересное дарование, – прокомментировал граф мои слова с еле скрываемым скепсисом, понимающе покачав головой, и тут же став более серьезным, добавил, – ну в таком случае, мой рассказ должен помочь кусочкам вашей мозаики встать на свои места. Вы позволите?

Увидев мой приглашающий жест, Бецкой вздохнул, как перед прыжком в воду, и начал говорить:

– Я служил секретарём государыни Екатерины Алексеевны, царствие ей небесное, и являлся одним из немногих её доверенных лиц, однако, может это и покажется вам странным, никакого влияния на формирование её политических взглядов не оказывал, да и вообще сторонился политики. Моё амплуа приятный собеседник, а моё призвание – просвещение. При российском дворе я уже почти полвека и за это время успел послужить шести государям и государыням, и благополучно пережить три насильственных смены власти. И произошло сие по одной простой причине – я всегда придерживался своего амплуа и не принимал участия в интригах и заговорах, что во все времена ценилось любыми правителями. Однако скоропостижная кончина Екатерины Алексеевны вместе с наследником престола вынудила меня поступиться собственными принципами и всё-таки заняться политикой, но исключительно в интересах своего воспитанника Алексея Григорьевича, хотя ему я никогда не желал такой незавидной судьбы – судьбы правителя…

– Весьма неожиданный взгляд на вопрос, – удивленно посмотрел я на него, – и в чём же по вашему незавидность подобной судьбы?

– Всё довольно просто Иван Николаевич, – развел он руками, – я знаю власть изнутри и много лет наблюдал за тем, как она калечит и развращает души правителей, не готовых нести столь тяжкое бремя. Люди, имеющие к этому способности и склонности, встречаются весьма редко и среди российских монархов, которым мне довелось служить, такими качествами обладала только Екатерина Алексеевна, что само по себе удивительно, учитывая все известные обстоятельства её восхождения на престол. Конечно, судить о наличии или отсутствии подобных способностей у Алексея Григорьевича было несколько преждевременно, но никто ведь всерьез и не рассматривал его в роли наследника престола, покуда не случилось несчастье. В тот момент я всего лишь желал спасти мальчика, ведь окажись тогда на троне Семён Павлович, Алексею грозила в лучшем случае ссылка в монастырь, а в худшем, его бы просто удавили ночью, как кутёнка, или обрекли, как Ивана Антоновича, на тихое умопомешательство в безмолвии мрачных подземелий Петропавловской крепости…, – неожиданно замолчал он с загадочным выражением на лице, но через мгновение встрепенулся, – простите Иван Николаевич, кажется я немного отклонился от предмета беседы!

– Продолжайте Иван Иванович, всё в порядке, – улыбнулся я в ответ, – по себе знаю, как иногда бывает сложно найти подходящего собеседника!

– Благодарю вас, – кивнул он и тяжело вздохнув, продолжил, – итог всё одно оказался трагическим, видимо так на роду написано, но надеюсь он не мучился перед смертью. Но я хотел сказать не об этом. Оказавшись вовлеченным в управление державой, я вскоре осознал недееспособность Верховного тайного совета, как высшего органа власти, и принялся размышлять о возможных путях выхода из создавшегося положения, естественно только с академической точки зрения…

Поняв, что такими темпами мы дойдём до сути разговора только к завтрашнему утру, я всё же решил направить словоохотливого графа в конструктивное русло:

– Судя по всему у вас есть какие-то конкретные мысли, иначе вы бы не стали заводить этот разговор?

– Совершенно верно Иван Николаевич, я продумывал несколько вариантов, но сейчас, не смотря на трагичность ситуации, всё стало гораздо проще, как говорят французы – король умер, да здравствует король. Значит остается только изыскать законный способ возвести нового монарха на престол. Скажу сразу, созыв Земского собора я считаю в ситуации нынешнего государственного и общественного устройства невозможным и даже вредным, могущим привести державу к междоусобице и хаосу, не чета нынешним, а все аналогии со временем окончания смуты и возведением на престол Романовых неуместными. Эту страницу истории полагаю считать окончательно перевернутой, но в таком случае возникает резонный вопрос – что же делать? Что же тогда может послужить той опорой, на которой будет возведен новый, блистающий град российской государственности? Сей момент такой опорой остается исключительно «Устав о наследии престола», подписанный государем императором Петром Алексеевичем шестнадцатого февраля 1722 года. Я совсем не сторонник сего высочайшего вердикта, приведшего к чехарде на престоле, но сейчас его положение, гласящее «Кольми же паче должны мы иметь попечение о целости всего нашего государства, которое с помощию божиею, ныне паче распространено, как всем видимо есть, чего для заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство», может нас от этой самой чехарды и оградить! –выразил он наконец свою многострадальную мысль, ничего мне на самом деле не прояснив.