Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 63)
В немалой степени способствовали ссорам и стычкам теснота в арестантском трюме и монотонность бытия. Жестокие потасовки по самым пустячным поводам вспыхивали часто и мгновенно. Не осталось незамеченным и откровенное игнорирование татарами участие в общих водных авралах. Каторжники-славяне возмущались бездельем кавказцев, а под конец пути к Ландсбергу как-то раз явилась целая депутация:
– Ты, Барин, заступился как-то за татарву, а оне, вишь, как обнаглели! – шумели мужики. – Чисто звери какие-то! Я ему, идолу, черпак даю, маячу: мол, подмогни, общинное ведь дело! А ён энтим черпаком да мне по башке! Ты, Барин, из благородных, не нам, сиволапым, чета – и то воду собираешь! Уж на что «политика», чистоплюи энти – и то помогают обчеству, когда аврал! А оне, нехристи татарские, глянь, с места не стронутся! Тока глазищами бешеными своими сверкают со шконок – чисто филины…
Справедливость требований была налицо, и Ландсберг обещал при случае разобраться с несправедливостью.
Такой случай вскоре представился, и Карл отправился на переговоры. Кавказцы помнили своего заступника, и встретили его с уважением, но без улыбок. Они явно поняли то, что Ландсберг попытался объяснить им жестами и через единственного толмача-переводчика из кавказцев, с грехом пополам могущего объясниться по-русски. Поняли – но участвовать в общих работах категорически отказались. Причину отказа Ландсберг не понял, пожал плечами и оставил свои попытки постичь мусульманскую логику татар.
Уже после того, как «Нижний Новгород» после Сингапура повернул на север, случился еще один водный аврал, и обозленные бездействием «нехристей» русские мужики с черпаками в руках обступили кавказцев, требуя их участия в общем деле. Татары молча кинулись в драку.
Будучи в меньшинстве, дрались они, тем не менее, с отчаянием обреченных. И с такой яростью, что нападавшие дрогнули и начали отступать. Караульный в проходе между двумя отделениями отчаянно свистел, вызывая подмогу. Каторжники с другого борта, отделенные от дерущихся двумя решетками, орали, улюлюкали и рвались на выручку к славянам.
Ландсберг, в который уж раз давший себе слово не принимать решительно никакого участия в «междоусобице», все же передумал – когда заметил, что во втором «эшелоне», состоящем из иванов и бродяг, засверкали самодельные ножи и «заточки». Дело могло кончиться общим бунтом и смертоубийством, ответными мерами капитана, и Ландсберг решил вмешаться.
Пробившись в первые ряды, он схватил одного из беснующихся кавказцев за пояс, поднял и швырнул его в тесные ряды «татарвы», сбив нескольких человек. Приструнил он и «христианское воинство»: от сильного удара по голове махавший кулаками каторжник кубарем покатился по покрытой водой палубе. Потасовка на мгновение стихла, но Ландсберг остался один между дерущимися, вся злоба которых мгновенно переместилась на него.
Неизвестно, чем бы кончилось для Ландсберга это вмешательство, но как раз к этому времени подоспевшие на свист караульного вахтенные матросы пустили на толпу арестантов упругие струи морской воды из брезентовых «рукавов». Драка закончилась так же внезапно, как и началась. Карл, отплевываясь, поднял плавающий у ног черпак и протянул его ближнему татарину. Тот, поколебавшись, нерешительно взял его. А Ландсберг, более не обращая на него внимания, скомандовал:
– А ну, ребята, давайте бочку поближе!
И принялся сноровисто собирать воду другим черпаком.
Инцидент тогда был исчерпан. Но надолго ли в тюремном трюме воцарился мир?
«Если иваны будут меня убивать, то сподручнее всего сделать это ночью, – буднично размышлял Карл. – На глазах десятков свидетелей нападать поостерегутся, да и слухи про мои „подвиги“ до нынешних „сплавщиков“ дошли».
«Обидно-с! – покрутил головой Ландсберг. – Обидно умирать – тем более, что еще до каторги не доехали Ну, бог даст, успею нескольких негодяев с собой на тот свет прихватить!.. Может, прав был Яшка Терещенко, когда в бега с собой звал, а? Полковник Жиляков наверняка бы присоветовал бежать», – подумал Ландсберг. Он покрепче прижмурил глаза, вспоминая последние встречи с Яковом, его молящие глаза, затаенный страх в каждом вопросе.
Вспомнив Терещенко, Ландсберг снова тяжко вздохнул: это воспоминание пробудило в душе другую, более глубокую тему. Старый полковник Жиляков, Сергей Владимирович, царствие ему небесное… Единственная родная душа в длинном каторжном странствии. Так и не добрались вы, господин полковник, до убийц своего единственного сына… И хлопотно, и беспокойно было с вами, господин полковник – и светло одновременно. Было о ком беспокоиться, кого опекать и защищать…
Тяжелый гул под трюмной палубой чуть изменился, и тут же мостик «Нижнего Новгорода» откликнулся хриплым ревом пароходного ревуна. Каторжане-пассажиры, выучившие за долгие недели плавания все звуки пароходной машины наизусть, поняли, что скоро тяжелое биение корабельного «сердца» поутихнет, машинист сбросит пар, а потом послышится грохот якорных цепей в носовых клюзах. Так бывало всегда, когда плавучая тюрьма становилась на ночевку вблизи берегов. Нынешняя ночевка, правда, отличалась от десятков предыдущих тем, что она была последней в длинной тюремной одиссее, начавшейся в Одессе. Завтрашнюю ночь, скорее всего, ссыльнокаторжные уже проведут на Сахалине.
Эта мысль, наверняка дошедшая до многих, сразу изменила атмосферу в трюме «Нижнего Новгорода». Арестанты помрачнели, призадумались. Самые ярые картежники – и те как-то сразу потеряли к игре интерес, самодельные и фабричные карточные россыпи сиротливо белели на темных досках шконок-помостов, в то время как игроки – уже без всякого азарта – обменивались впечатлениями у иллюминаторов.
Многие арестанты опять, как при отплытии из Одессы, вдруг вспомнили о Боге. Тут и там мужики, достав из мешков сохраненные образки, усердно молились, обмахивались крестным знамением, клали поклоны. Тут же рядом творили свой вечерний намаз татары, что-то заунывно то ли пели, то ли бормотали.
Даже звяканье бачков с ужином и незамысловатые матросские прибаутки не привнесли нынче в тюремный трюм обычного оживления. Арестанты вяло и без спешки полезли за мисками и ложками, на раздаче ужина не толпились и не переругивались. Дождавшись, пока в миску шлепнется увесистый ком каши, несли ужин к себе на шконки и вяло ковыряли ложками, поминутно бросая их, как только оставшиеся у иллюминаторов мужики во всеуслышанье объявляли о чем-то новеньком на темном сахалинском берегу.
– Что, Карл Христофорыч? Тяжко на душе перед каторгой-то? – Задумавшись, Ландсберг и не заметил, как на краешек его помоста осторожненько, как всегда, присел Михайла.
– А-а, это ты… Я с утра тебя поджидаю, а ты что-то не объявлялся. Я уж думал, обиделся на что… Спрашиваешь – тяжко ли на душе? Тяжко, скрывать не хочу, – Ландсберг сел, обхватил руками колени. – Да и не только у меня, как погляжу… А ты что, неужели рад концу плавания, Михайла?
– Кой там рад! Глаза б мои его не видали, Сакалин этот, – вздохнул Михайла. – Но я-то там был уже, насмотрелся, вот и тихо печалюсь, про себя. А ты, Карл Христофорыч, ноне постарайся не грустить – успеешь еще! Думай о веселом! Хошь, я вина дам?
– Вина дашь? Откуда оно?
– Так нам же сколько разов давали, нешто забыл? Капитан распоряжался, за хорошее арестантское поведение. А я последние две чарки не выпил, грешник, в посудинку слил. Да еще две порцайки выменял на сухари у басурман, да и припрятал. Так хошь?
– Ну разве что с тобой… Один пить не стану, – предупредил Ландсберг.
– Ага, – Михайла соскользнул со шконки, растворился в полутьме трюма и тут же появился снова с помятой жестяной фляжкой и кружкой. – Давай, Карл Христофорыч, завьем горе наше веревочкой! Подставляй-ка свою кружку!
Компаньоны выпили некрепкого сухого вина, отдающего железом, помолчали. Михайла встряхнул жестянку, разлил остатки.
– Завтра, мил-человек, как нам на палубе прикажут строиться, ты постарайся в задние ряды встать, – негромко посоветовал Михайла. – Чтоб, значит, не попасть в команду, которую в Корсаковском посту выгружать станут. Там худо, в Корсаковском-то! Нам с тобой в Александровский пост надобно попасть!
– Какая разница – тут, там ли… Все одно – каторга! – пожал плечами Ландсберг.
– Э-э-э, мил-человек, не скажи! – Михайла, задрав бороду, вылил в рот остатки вина, причмокнул. – Тутошний Корсаковский пост совсем маленький, сказывали мне. Сотни три-четыре каторжников, богадельня для старых и немощных арестантов, надзиратель, офицер воинской команды, телеграфист да фершал. Ну и солдаты, конечно… Начальства тут над энтим гарнизоном, считай, нету! Оттого и пьют все так, что не приведи господи! А через питиё энто над арестантами один сплошной мордобой да издевательство. Ежели заболел – считай, пропал! Никто и лечить не станет. Так-то, Карл Христофорыч! А нам с тобой – тебе, конечно, в первую голову – надо к начальству поближе. Там, в Александровском, образованные людишки в цене! Там – столица каторжанская!
– Ну, Михайла, даешь! Смотри-ка, как фельдмаршал, все наперед рассчитал! – с отвычки даже слабенькое вино ударило Ландсбергу в голову, он искренне рассмеялся, покрутил головой.
– А ты как думал? – не принял насмешки Михайла. – Мы же с тобой кумпаньоны, думать друг об друге должны! Вот, к слову, помнишь, Карл Христофорыч, я тебе жестянки пустые с-под консервов давал и наказывал беречь?