Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 57)
– Это были жестокие времена, господин Берг. Я читал исторические хроники…
– Терпение, господин Стронский! В своих мемуарах мой предок, Гуго Ландсберг, первым из братьев приехавший на Русь, пишет о тяжком грехе своего старшего брата, Иоганна. О грехе, в котором тот раскаивался всю жизнь. Вернувшись из последнего похода, Иоганн узнал, что потерял за это время и всю семью, и все фамильное золото, оставленное им на хранение. Ослепленный горем и гневом, Каменный Иоганн велел пытать всю деревню. Он пытал и убил даже прекрасную молодую женщину, давно его любившую и готовую раскрыть ему тайну фамильного золота. После жестоких пыток женщина умерла, а перед смертью прокляла род Ландсбергов до десятого колена. В мемуарах утверждается, что та женщина была колдуньей. А ее проклятье – это приступы необузданного гнева, которые заставляют потомков Ландсберга совершать страшные ошибки и нести за это наказание. В своем наставлении потомкам Гуго заклинает мужчин рода Ландсбергов неустанно творить добрые дела и по мере сил искупать грехи предков.
Жаль, подумал Стронский. Жаль, что Карл Ландсберг, сидящий нынче в тюремном трюме «Нижнего Новгорода», ничего не знает об этом завещании своих предков. Знай он – может, и не совершил бы того, за что и попал на каторгу…
В комнате вновь появился слуга-китаец. Хозяин поднялся:
– Я взял на себя смелость распорядиться, чтобы трапезу нашу накрыли в саду. Прошу вас, господин Стронский! И последнее: я не говорю за столом о делах, поэтому давайте завершим наш разговор сейчас. Желаете ли вы, чтобы я информировал вас и капитана «Нижнего Новгорода» о расследовании, которое я тотчас велю предпринять? И если да, то как мне поставить вас в известность о результатах?
– Были бы вам премного обязаны, господин Берг. Знаете, примерно через месяц, на обратном пути в Россию, наш пароход непременно снова зайдет в Сингапур. И если к этому времени ваше расследование даст какие-то плоды, мы могли бы встретиться и все обсудить.
– Прекрасно, господин Стронский! Так мы и сделаем!
Глава девятая
Компаньоны
«Нижний Новгород», утюжа мутноватые волны, продолжал свою «каторжную одиссею» на восток, через моря и океаны. Во время погрузки угля в Коломбо Ландсберг имел случай убедиться, что система охраны на пароходе во время его захода в порты именно такая, как и рассказывал ему многоопытный каторжник.
Корабль миновал кишащие, по утверждению матросов, пиратами воды узких проливов перед Сингапуром – там «Нижний Новгород» должен был сделать лишь кратковременную стоянку для пополнения запасов угля и пресной воды. Сам порт запомнился невольным пассажирам парохода лишь благодаря неординарному событию – беглому знакомству с каким-то местным чудаком. Это был единственный человек со стороны, проявивший во время странствия из Одессы через южные моря какой-то интерес к каторжникам. Получив разрешение капитана, он с причала под приглядкой караульных роздал арестантам через иллюминаторы корзинку немудрящих гостинцев и особо интересовался лишь тем, есть ли среди них немцы.
Ландсберг не имел ни малейшего желания отвечать на досужие вопросы какого-то чудака либо бездельника. Поэтому немецкий язык, услышанный в Сингапурском порту, не произвел на него ни малейшего впечатления и не вызвал никакой ностальгии. И к иллюминатору он подошел только потому, что сгрудившиеся там каторжники зашумели и настойчиво его позвали.
Сингапурского незнакомца звали Гансом. Он предложил соотечественнику несколько пачек табаку. Ландсберг, к тому времени еще не курящий, тем не менее отказываться от подарка, по усвоенному тюремному обыкновению, не стал. Передав табак, Ганс поинтересовался – откуда его соотечественник, за что он попал в тюрьму и сколько лет ему предстоит провести на Сахалине. Ландсберг, стараясь быть вежливым, отделался грубоватой шуткой, поблагодарил за гостинцы и отошел от иллюминатора.
Что же касается капитана Кази и его старшего помощника Стронского, то стоянка «Нижнего Новгорода» в Сингапуре, как читатель уже знает, преподнесла им немало сюрпризов – большей частью неприятных.
Вскоре после Сингапура «Нижний Новгород» повернул на север, к китайскому Гонконгу и японскому Нагасаки. Смена курса не прошла незамеченной: удушливая жара, донимавшая экипаж, невольников и вольных пассажиров, скоро сменилась приятной прохладой. А ночами и вовсе холодало, и арестантский трюм начал терять свой экзотический вид. Голышом уж больше никто не ходил. Портянки, превращенные каторжниками в набедренные повязки, тоже отправились в мешки и котомки. Арестанты облачились в привычные порты и рубахи, а кое-кто уже достал и приготовил залежавшиеся армяки.
Во время короткой стоянки в Сингапуре Ландсберг, по протекции старшего помощника Стронского и с разрешения капитана, раздобыл себе палку для гимнастических упражнений.
Гимнастические упражнения с палкой, разумеется, привлекали внимание его соседей по тюремному трюму. Боясь рассердить Барина, арестанты без комментариев наблюдали за его выпадами, стойками, а впечатлениями обменивались лишь вполголоса. По большей части впечатления и оценки «чудачества» были недоумевающими, и если доходили до слуха Карла, сильно его раздражали. Но поделать он ничего не мог: если до ареста и осуждения он выбирал для физических упражнений и время, и укромные места, то в тюрьме, кроме карцера, укромных местечек не было. Жизнь каждого арестанта была у всех на виду, и Ландсберг, хоть и смирился с этим, привыкнуть к тому, что днем и ночью находится на людях, так и не смог.
Старательно избегая общения с Терещенко, Ландсберг все же имел с ним еще один, по-настоящему последний разговор. Как и ожидалось, Яков не оставлял надежды на то, что сослуживец-однополчанин все же решится бежать вместе с ним. И наивно полагал, что придумать план побега из тюремного трюма Ландсбергу труда не составит. Однако тот только качал головой и невесело улыбался. Над планами своего побега Ландсберг даже и не размышлял, но наставление для Терещенко продумал досконально.
В Нагасаки все прошло в точности так, как он и предполагал: Терещенко сумел заполучить у разводящего назначение на пост в носовой части судна, причем на правом борту – при левобортной швартовке «Нижнего Новгорода». Следуя советам Ландсберга, он не слишком старательно отгонял лодки с местными торговцами, буквально облепившими судно – так, лениво покрикивал на них, больше для порядка. Одновременно он, незаметно для своих, показал японцам несколько пятаков, начищенных до солнечного блеска, и те, разумеется, заинтересовались этим.
Сумел Терещенко и убедить земляка, занявшего пост на корме, поднять в нужный момент отвлекающий шум. Когда со стороны кормы грохнул первый выстрел, Терещенко прислонил карабин к лееру, живо скинул темно-серую «форменку» и притаился за тюками палубного груза. Как и предсказывал Ландсберг, все внимание на причале и на судне было обращено на корму. Терещенко сполз с тюка, перекрестился и присел, ожидая второго выстрела, о котором договорился с земляком.
Земляк не подвел, пальнул «для острастки» в воздух второй раз, и по палубе загремел топот бросившихся на корму людей, послышались раскаты и переливы боцманской отборной брани. Терещенко перекрестился еще раз и на глазах изумленных лодочников-торговцев скользнул в воду. Он сразу нырнул и до ближайшей лодки доплыл под водой.
Осторожно вынырнув, он ухватился за борт японской лодки и сразу же, как учил Ландсберг, показал испуганному и удивленному торговцу большую блестящую монету. И тут же махнул рукой в сторону берега. Тут уж и японец все понял. Покачав головой, он тут же показал беглецу два пальца. Терещенко кивнул, и торговец тут же принялся ловко орудовать единственным длинным веслом. Держась за борт, Терещенко сумел, таким образом, незаметно отдалиться от парохода.
Беглеца хватились не сразу, искали не слишком тщательно и задержались ради его поисков в японском порту только на сутки.
Ландсберг же так и не узнал, что капитан Кази, вслух бранивший караульную команду и беглеца, испытал от побега Терещенко искреннее облегчение. Стычка с доктором Ивановым грозила матросу по прибытию судна во Владивосток неминуемым трибуналом и могла обойтись несправедливо дорого. Утонувший же доктор ничего, кроме неприязни у офицеров и ненависти у нижних чинов и команды «Нижнего Новгорода», не снискал.
Когда «Нижний Новгород», оставив за кормой Японию и отчаянно дымя трубами, пробирался вдоль побережья островов к Владивостоку, к Ландсбергу подошел давнишний мужичок-тихоня, познакомивший Карла с каторжником. Тот бродяга дал ценную для готовившегося побега Терещенко информацию, и Ландсберг этого не забыл.
Мужичок Михайла, приблизившись, показал взглядом на шконку и вопросительно поднял брови, спрашивая у Барина разрешения присесть.
– Теперь уж я к тебе разговор имею, Карл Христофорыч, – начал Михайла. – Я б и раньше подошел – да думал, если побежишь в Нагасаки, ни к чему разговор сей будет. А коли ты остался, может, и сговоримся…
– Про должок я не забыл, Михайла, – кивнул Ландсберг. – Говори, чем могу быть тебе полезен.
– Забудь, Карл Христофорыч! Какой такой должок! – махнул рукой Михайла. – Все мы люди, все человеки. И помогать друг дружке завсегда должны… Ну а насчет пользы твоей…