Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 36)
– Что ж, вы правы, – сразу же согласился капитан и повернулся к появившемуся на мостике доктору Иванову.
Кази быстро объяснил причину остановки, последствия аварии и закончил:
– Так что придется вам, батенька, идти в трюм. В компании моего старшего помощника.
Распоряжение капитана, облеченное в вежливую упаковку, Иванов выслушал, разумеется, без радости. Он молчал, и по лицу доктора было ясно, что он старательно выискивает разумную причину отказа для своего участия в столь опасном предприятии.
– Не знаю, стоит ли, Сергей Ильич? – проговорил, наконец, он. – Этим скотам-арестантам все можно объяснить и через решетку, из коридора. Призвать их к спокойствию, и объявить, что совсем больных или потерявших сознание они могут подносить поближе. Если случай будет серьезным, я распоряжусь вынести занемогших на палубу. Или перемещать в лазарет. Но идти туда, черту в зубы – увольте-с! Боюсь, господин капитан! Как на духу: боюсь! Да и вы должны отдавать себе отчет, господин капитан! А ну как останетесь без единственного доктора?!
Капитан и старший помощник переглянулись. Заметив это и приняв паузу в разговоре за колебания, Иванов воодушевился и продолжил, доверительно понизив голос:
– И вообще, Сергей Ильич, я решительно не понимаю вашего либерализма, извините! Называть это стадо людьми – ф-фу! Проявлять заботу об отбросах общества… Ну, передохнет там от жары десяток-другой – и слава Богу, если уж откровенно! Баба с возу, как говорится…
– Извольте держать подобные мнения при себе, господин доктор! – устало оборвал Иванова капитан. – М-да, фрукт вы, однако, господин эс-ку-лап! Не знал, не знал…
Пересилив себя, капитан решил разобраться с доктором и его настроением позже, в более спокойной обстановке. Сейчас же было не до того. Вздохнув несколько раз, чтобы успокоиться, капитан вновь повернулся к Иванову.
– Доктор, смею вам напомнить, что распоряжения и приказания капитана корабля не обсуждаются! Тем более в экстренной ситуации, – Кази постарался нивелировать жесткий смысл своего решения мягкостью тона. – Вы же врач, медик, батенька! Должны прежде нас, моряков, понимать, чем чревато долгое пребывание людей без вентиляции, в раскаленной железной коробке! Да и каторжники – люди все же, не скоты безмозглые. Они знают, что только доктор может их спасти – кто ж вас обидит-то? Ступайте, батенька! Надо!
– В конце концов, я сам плохо себя чувствую, – забормотал Иванов, отводя глаза и с силой растирая грудь рукой. – Люди они, как же! Скоты бесчувственные и есть эти каторжники… Что они понимают, господин капитан? Для них что тюремщик, что доктор – один черт! Почему нельзя через решетку с ними общаться? У меня ведь даже револьвера нету…
– Какого револьвера?! – не выдержал и сорвался Стронский. – Вам спасать людей должно, а не револьвером махать! Н-не понимаю! Решительно не понимаю вашего настроения! Вы же, в конце концов, клятву Гиппократа давали!
– Попрошу на меня не кричать! – взвизгнул Иванов, повернувшись к Стронскому так резко, что пенсне сорвалось с его носа, описало в воздухе дугу и закачалось на шнурке. – Да-с! И попрошу не учить меня, господин Стронский! Для меня вы вообще, извините, никто-с! К капитану я еще обязан прислушиваться, но в ваших moralite`s не нуждаюсь!
Иванов обеими руками бережно водворил на нос пенсне – пальцы у него дрожали и плохо слушались. Бросив на Стронского уничтожающий взгляд, он обратился подчеркнуто к капитану.
– Извольте, Сергей Ильич! Я, разумеется, пойду в трюм. Это мой долг, в конце концов… Но нуждающихся в подаче помощи арестантов буду осматривать по одному, в трюмном коридоре. Вы не вправе понудить меня очертя голову лезть в каторжные отделения! Да-с, не вправе! При необходимости в отделения будет заходить санитар… И попрошу вас, господин капитан, отрядить со мной не менее двух вооруженных матросов для предотвращения всяческих эксцессов. Зна-а-ю я эту публику! Симулянты, все до одного! Скоты!
– Хватит, доктор! – едва сдерживаясь, произнес капитан. – Позже мы вернемся к этому разговору. Сейчас, простите, некогда! Идите, господин Иванов! И никаких этих ваших «осмотров» через решетку! Понятно вам? Хотите вы того или нет, но двери в оба арестантских отделения будут отперты! Ступайте!
Иванов пожал плечами, снял и снова надел пенсне, потоптался рядом с капитаном, словно ожидая, что тот передумает. Однако Кази подчеркнуто отвернулся от доктора, и тому ничего не оставалось, как идти.
– Да, вот еще что, господин доктор!
Иванов резко остановился и глянул на капитана так просительно-жалко, что того даже передернуло.
– Я не советую слишком рьяно начать разоблачать в нынешней обстановке «симулянтов», – многозначительно завершил разговор Кази. – А то, знаете, до меня уже доходили жалобы. Не дай вам Бог, чтобы они получили фактические подтверждения, доктор…
Иванов открыл было рот, но капитан уже отвернулся от него. Потоптавшись, доктор оскорблено пожал плечами и вышел.
– Каков негодяй! – капитан возбужденно покрутил шеей в тесном воротничке. – Вот как, батенька, большая беда людей проверяет, а? Впрочем, меня еще тот одесский доктор – ну, старичок, из евреев, помните? – предупреждал относительно настроений и компетентности нашего эскулапа. Вот уж не знаю, что хуже – то, что господин доктор не считает каторжников за людей или не в состоянии увидеть признаки болезни, поставить верный диагноз… Впрочем, старпом, черт с ним! Позже разберемся и с ним, пока не до этого!
Очередная остановка парохода сама по себе поначалу не вызвала в арестантском трюме «Нижнего Новгорода» беспокойства. Гораздо большие опасения одуревшие от жары каторжане высказали стремительно наступившей средь бела дня темноте. Успевшие занять места у иллюминаторов напрасно силились разобрать в закрывшей свет мгле хоть что-нибудь – и не видели даже волн в двух саженях.
Посыпались предположения о нежданной мгле – поначалу грубовато-шутливые, маскирующие испуг. Однако вслед за остановкой парохода палуба перестала вибрировать от ставшей привычной работы машины. А мгновением позже ревущий звук сбрасываемого в машинном отделении пара убедил всех, что с пароходом случилась какая-то беда.
Люди замолчали, переглядываясь в неверном тусклом свете фонарей, днем через один, как обычно, погашенным.
В довершение ко всему заревел басовитый гудок парохода – раз, другой, третий… Пароход ревел, словно раненый зверь – монотонно, хрипло, отчаянно. Тут уже и самые завзятые игроки побросали свои карты. Каторжники отхлынули от иллюминаторов и кинулись с расспросами к единственному, кто мог сейчас объяснить и успокоить – к караульному в длинном коридоре между решетчатыми стенами отделений.
Однако караульный, и сам немало озадаченный, лишь задрал голову к квадрату люка над головой и вяло отмахивался от посыпавшихся вопросов: откуда ему здесь было знать, что случилось где-то наверху и в машинном отделении?
– Эй, малый! Нас что – поджарить решили тут?
– Пошто тилятор-то не вертится, мил-человек? Ты начальству-то доложи! Вишь, пот глаза уж выедает…
– Почему стоим, служба?
– Откель темень-то такая? День на дворе, а в окнах как у арапа в заде. Ох, грехи наши, грехи!
– Ребяты, а, може, нас прямо к преисподней подкатили, чтоб даром на Сакалин не возить…
– Господа арестанты, вы ж люди понимающие! – прорвало, наконец, караульного. – Ну как я начальству доложу, ежели мне пост покинуть никак невозможно? А вахлак наверху, верхний караульный, то есть, куда-то подевался. Подумайте сами, братцы!
– А нам како дело? Нет такого манифесту, чтоб, значить, невольных людёв травить! Пущай выпущают наверх, где дыхать есть возможность!
– Чичас всем калганом за решетку возьмемся, да сами выберемся! Тады уж не обессудь, служба! – не слишком шутливо пригрозили конвойному.
– Не шумите, братцы! Аврал, видать, – попробовал успокоить каторжников караульный и, задрав голову, закричал: – Эй, наверху, кто там есть? Что случилось-то?
Но в квадрате люка никто не появился. Прислушавшись и досадливо отмахиваясь от галдящих арестантов, конвойный все же сумел различить в перерывах между пароходными гудками трель боцманского рожка и топот бегущих ног.
Теперь беспокойство арестантов передалось и конвойному. Он знал, что по судовому расписанию на верхней палубе у люка в арестантский трюм должен неотлучно находиться вахтенный матрос. Да вот только что, минут пять назад, он заглядывал вниз и сообщил, что по курсу и по обе стороны до самого горизонта – стена плотного тумана.
– Куда он делся, чертяка? – пробурчал конвойный. Помедлив, он постучал увесистой связкой ключей по трубе, выходящей на верхнюю палубу.
За такую «музыку» вахтенный или любой оказавшийся поблизости офицер наверняка даст ему взбучку. Однако страх оказался сильнее устава службы, и караульный снова загромыхал ключами по трубе – уже в полную силу.
– Эй, наверху! Есть там хоть кто-нибудь? – кричал он. – Как службу несешь, оглоед! Бакланов считаешь?
И снова в люке никто не появился.
– Должно, учебный аврал, – попробовал схитрить конвойный. И обернулся к десяткам лиц, прилипших к решеткам. – Бывает на кораблях, братцы-арестанты! Должно, капитан решил проверить готовность команды к авралу и объявил тревогу. С него ведь тоже спрашивают…