Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 30)
— Сдаюсь, Мария Петровна! — шутливо поднял руки Ландсберг. — Сдаюсь и преклоняюсь перед вашей прозорливостью. И еще надеюсь, что никто в нашем Александровске таковой больше не обладает! Действительно, мы с Ольгой Владимировной решили, что статус замужней дамы — единственный выход в ее положении, не считая отъезда с Сахалина.
— Скажите, а она вам совсем не нравится? Или ваше сердце занято другой, Карл Христофорович?
— Мадмуазель Дитятева очень добрый, простой и славный человек, Мария Петровна. К перечисленным качествам стоило бы добавить ее целеустремленность, упорство в достижении цели и смелость. Да-да, Мария Петровна, именно смелость! Согласитесь, что дать согласие на бракосочетание с нынешним каторжником и вчерашним… преступником — это вызов нашему обществу. Впрочем, все эти дополнения я бы отнес к качествам, более ценимым мною в мужчинах, нежели в женщинах.
— А вы не ответили на мой второй вопрос, хитрец этакий! — засмеялась мадам Таскина.
— Извольте! — пожал плечами Ландсберг. — Когда-то, в моей прошлой жизни, в Санкт-Петербурге, у меня была невеста. Я любил ее всем сердцем, и она, мне кажется, платила взаимностью. Но потом все рухнуло, Мария Петровна. Она вернула мне обручальное кольцо, а ее отец прислал гневное письмо с требованием навсегда исчезнуть из их жизни. Два года назад, как сообщали петербургские газеты, моя невеста вышла замуж и, кажется, покинула с супругом Россию. Разумеется, я помню свою Марию. Помню, и если кого-то и виню, то только себя. Вот так-то…
— Вы славный человек, Карл Христофорыч! — Таскина встала, давая понять, что беседа закончена. — Надеюсь, что когда-нибудь и вы будете счастливы. Разумеется, я непременно сразу же сообщу своему супругу вашу новость — не раскрывая ему ваших с Ольгой Владимировной тайн. И уверена в том, что он тоже будет рад за вас. И, конечно же, никаких препятствий для вашего бракосочетания не будет-с!
Так оно и случилось. По возвращению начальника округа из служебной поездки во Владивосток, Ландсберг был немедленно им вызван.
Получив нынешнее свое назначение относительно недавно, Таскин сразу прослыл у сахалинских чиновников большим либералом и даже любителем «излишнего гуманничания» с арестантами. Последние же не могли нарадоваться новому начальнику, практически изжившему в округе процветавшее наказание розгами. Будучи строг и требователен к лентяям и бездельникам, Таскин все же особо выделял среди прочей ссыльнокаторжной публики людей интеллигентных и образованных, отлично понимая, что на каторге им приходится тяжелее, нежели простолюдинам. Таскин не раз устраивал разносы надзирателям и тюремным смотрителям, если узнавал, что те ставят на тяжелые общие работы попавших на каторгу образованных людей. И доказывал, что те принесут округу гораздо больше пользы, ежели будут заниматься не добычей угля в шахтах или тасканием бревен, а более привычными занятиями в школе, на метеостанции или в канцелярии.
— Ландсберг, я тут только что случайно узнал, что вы, отбыв по приговору суда уже без малого треть назначенного вам наказания, не воспользовались своим правом. И даже не написали прошение о перечислении вас в ссыльнопоселенцы. Это тем более странно в преддверии скорых перемен в вашей судьбе, о которых мне сообщила Мария Петровна. Не мне вам говорить, Ландсберг, что и божьи, и человечьи мельницы мелют медленно. Пока бумага пройдет все инстанции… Словом, могу я узнать причину такого равнодушия к собственной судьбе?
Ландсберг чуть заметно пожал плечами:
— Грех мне на судьбу жаловаться, ваше превосходительство! Я и приговорен был, как изволите видеть из моих документов, к каторжным работам в рудниках. А между тем занимаюсь бумагами в канцелярии. Как говорят, от добра добра не ищут. Да и срок не вышел пока. Так что не смею никоим образом искушать судьбу-с…
— Перестаньте, любезный! — махнул рукой Таскин. — Кому бы была польза от того, что вас, формальности ради, назначили бы на работу в каменоломню? Вас бы, наверное, и на свете уж не было. Тогда как на своем месте вы приносите округу ощутимую практическую пользу… Да вы садитесь, садитесь, Ландсберг! — спохватился Таскин.
— Благодарю, ваше превосходительство…
— Значит, скромничаете, Ландсберг? Уверяю вас, это не тот случай, когда скромность уместна! Ну, я еще могу понять, когда ссыльнокаторжный не торопится с прошением, если у него нет ни гроша за душой на домашнее обзаведение. — Таскин вышел из-за стола, сделал несколько быстрых шагов по кабинету и столь же стремительно вернулся за стол. — Ведь выделяемая казной сумма на домообзаведение, чего уж тут, невелика и несоразмерна предстоящим тратам выходящего на свободу ссыльного поселенца. Но вы-то, батенька, жалование тут получаете! Пусть не великое, вашим знаниям и умением мало соответствующее — но ведь вы и живете скромно! Я, признаться, и справки о вас наводил — в карты не играете, водку не пьете… И женитесь, к тому же! Черт возьми, Ландсберг, до конца нынешнего же дня ожидаю от вас прошения о перечислении в ссыльнопоселенцы! Полагаю, что легко смогу присоединить к вашему прошению и свое ходатайство — не думаю, чтобы его высокопревосходительство губернатор отказал нам с вами, гм! Место в моей канцелярии, разумеется, остается за вами, коли вы этого пожелаете. Более того — я буду просить вас не покидать этого места! И готов ходатайствовать о прибавке вам жалования. — тем более, что в качестве поселенца вам уже не будет нужды числиться по нашему ведомству простым надзирателем. Ну, что скажете, Ландсберг?
— Что вы слишком добры, ваше превосходительство. И коль вы уверены, что я не получу унизительного отказа в своем прошении… Благодарю, ваше превосходительство!
— Ну вот и славно, Ландсберг! Вот и славно! Место вы оставляете за собой, надеюсь?
— Почту за честь, ваше превосходительство! — Ландсберг, поняв, что разговор закончен, легко поднялся на ноги и поклонился.
— Ну а на свадьбу-то позовете? — прищурился Таскин.
— Непременно, ваше превосходительство! Первыми гостями с супругой будете!
— Так я жду, Ландсберг, вашего прошения до конца дня! — напомнил Таскин. — Жду и надеюсь, что очень скоро вы сможете выбросить этот ужасный халат с тузом на спине, а я стану обращаться к вам иначе: «господин Ландсберг»…
Как и предсказывал Таскин, прошение о перечислении осужденного в ссыльнопоселенцы высоким начальством было легко подписано. Не возникло никаких проволочек и в дальнейших «странствиях» необходимых бумаг относительно перечисления в бюрократически-отлаженном механизме островной тюремной администрации.
Выйдя на вольное поселение, кое-какие свои привычки, сложившиеся за пять лет каторги, бывший офицер с некоторыми колебаниями, но изменил. Заказал себе у портного скромное платье наподобие полувоенного мундира и темное, статского покроя пальто с барашковым воротником. Вновь, как некогда на военной службе, отрастил усы. Исхлопотал он и разрешение на возведение дома, выбрав место недалеко от речки, на самой окраине поста, выправил заказ у казны на заготовку потребного леса и досок, а потихоньку от начальства пообещав артельщикам-лесорубам по дополнительной полтине за каждое доброе бревно. Лес на Сахалине заготавливали только в зимнее время, и само строительство, таким образом, автоматически отодвигалось на следующую весну. Зато материал для строительства, в видах приближающейся зимы, можно было заготовлять.
С квартиры Фролова пришлось съезжать из-за тесноты и неудобства для будущей семейной жизни. Новое жилье удалось найти без особых хлопот, причем с новой квартирной хозяйкой Ландсберг уговорился и насчет столования.
На службе Ландсберг держал себя так же, как и раньше — скромно и незаметно. От дополнительного приработка — оплачиваемой переписки бумаг и сочинения всяческих прошений — он отказался в пользу товарищей-писарей, изрядно их этим порадовав. Двух из писарей, наиболее сообразительных и порядочных, позвал к себе на открывшиеся вакансии помощников по архитектурной и строительной частям.
На Сахалине выпал первый снег наступающей зимы, завыли первые метели — поначалу слабые, вполсилы. В это время и до прихода весны жизнь в посту словно замирала. Закончился здесь и строительный сезон: то, что запланировано, было построено, а незавершенные здания были заколочены до тепла. Как и прежде в это время года, Ландсберг обнаружил, что у него появились свободные от службы и чтения часы, которое решительно нечем было занять.
Второе «открытие» он сделал в лавках и магазинчиках Александровского поста, куда часто стал заглядывать в поисках всяких хозяйственных мелочей для будущего дома. Местная торговля, как оказалось, имела удивительно убогий ассортимент предлагаемых сахалинцам товаров. Размышляя над этим и другим обстоятельствами, Ландсберг однажды поймал себя на мысли: а что, если и ему заняться торговлей? И показать всем местным горе-торгашам, как надо грамотно вести дело?
Сначала Ландсберг лишь улыбнулся от нелепицы, вдруг пришедшей в голову — ему, дворянину и офицеру, заняться коммерцией! Потом улыбаться перестал, припомнив, что к прошлой жизни возврат просто невозможен. Балы в дворянских собраниях, шумные вечеринки с товарищами-офицерами, театральные ложи и даже тяготы боевых походов — всё это, увы, уже не для него… Стать анахоретом, книжным червем в тридцать с небольшим лет?