Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 27)

— Хоть ты и Сонька Золотая Ручка, а правила у нас для всех едины. При встрече с начальством за двадцать шагов с тротуара сойти, поклониться непременно.

Покидав в мешок скудные пожитки, Сонька покинула канцелярию, и, не обращая внимания на откровенно любопытные взгляды писарей и мелких чиновников, вышла за дверь. Без жалости, холодно оглядела дожидавшихся своей очереди товарок с парохода. По существовавшей на острове неписанной традиции прибывших сюда для отбытия наказания особ женского пола оставляли на воле. Тех, кто помоложе и посмазливее, сразу разбирали в сожительницы зажиточные поселенцы, успевшие «подмазать» начальство. Старухи и немощные арестантки были предоставлены самим себе: пригреет кто — их счастьишко. Не пригреет — ходи по людям, проси милостыню Христа ради, или нанимайся для прокорма на самые грязные и тяжелые работы.

Вдоль сарая, как водится, фланировали разодетые «соискатели» сожительниц — «женихи». Накануне они уже все пороги в канцеляриях оббили:

— Ваше высокоблагородие, явите начальническую милость, дайте сожительницу!

— Это, брат, прежде было, что баб без ихнего спроса раздавали. Теперь только дозволяют брать. По согласию!

— Ну дозвольте взять бабу. Уговорю какую ни есть, всё едино!

— Да зачем тебе баба? Ты же пьяница, игрок!

— Помил-те, ваше высокоблагородие! Для домообзаводства!

— «Для домообзаводства»! — передразнивал «соискателя» чиновник. — Знаю я твое домообзаводство — тут же «на фарт» отправишь бабенку!

Вышедшую из сарая Соньку «женихи» удостоили лишь беглым взглядом. «То ли знают, кто я, то ли действительно постарела, — невесело подумала она. — Ладно, как бы там ни было — сожительство с кем попало в мои планы не входит!»

Никаких родственников у Соньки на Сахалине не было, да и быть не могло. Этот ход подсказал ей тот же Семен Блоха: проверять наличие родства никто не станет, зато «фатеру», мол, сыщешь по своим надобностям.

Буквально через несколько шагов она нашла небольшую стайку мальчишек, которые отличались от материковских оборванцев лишь необычно серьезными и даже какими-то взрослыми лицами. Поманив мальчишек поближе, Сонька заговорила специальным голосом классной дамы — звучным, строгим и в то же время привлекающим:

— Мальчики, я ищу квартиру с одинокой пожилой и чистоплотной хозяйкой. Желательно, чтобы она хорошо стряпала. Поможете — денежку получите. Ну как — по рукам?

Через четверть часа — поселок был совсем не велик — Сонька уже сговаривалась с хозяйкой, гренадерского роста бабой в таком же сером, как и у нее, грубом платье.

— Хорошо, пусть будет два рубля в месяц, с твоими дровами. Стряпня — еще рубль, за продукты буду платить по мере необходимости. Как тут с продуктами, кстати? Можно ли купить свежую телятину? Дичь?

— Коли деньга водится, все купить можно, — усмехнулась баба, бережно приняла в лопатообразные ладони три рублевые бумажки и ушла их прятать.

Решив вопрос с жильем, Сонька, не задерживаясь, вышла на улицу, к ожидающим ее оборванцам. Выдав провожатым гривенник, одного провожатого она задержала для особого поручения.

— Где-то тут есть кабак Гришки Рваного. Знаешь такого? Вот и отлично! Поди сейчас к нему и передай, что с «Ярославлем» приехала барыня, привезла ему привет с города Иркутска и просит вечером подойти к ней для разговора. Дом покажешь сам или объяснишь, как найти.

— Рваный — мужик свирепый, — шмыгнул носом посланец. — Да и к бабе нипочем не пойдёт. Ишшо и мне по шеям надает… Пойду к нему, коли чашечку винца нальешь потом!

— Во-первых, не к бабе, а к барыне, — поправила Сонька. — Во-вторых, скажешь ему, что привет с города Иркутска передает ему Семен Блоха. И что Семен очень сильно огорчится, коли Рваный не придет. И, в-третьих, детям вино пить никак нельзя. Ну, ступай, оголец!

Вернувшись в избу, Сонька прошла в отведенную ей половину, повалилась на кровать с соломенным тюфяком и стала терпеливо ждать визита Рваного.

Кабатчик, разумеется, пришел. В сенях послышался грубый голос, что-то загремело. Баба-гренадер встрепенулась, закрестилась, начала через дверь расспрашивать — кто да зачем? Вместо ответа вечерний визитер дернул дверь так, что нехилый засов, затрещав вылезающими гвоздями, тут же отлетел в сторону. Хозяйка, отскочив, тут же вооружилась здоровенной суковатой палкой и заняла оборонительную позицию.

Визитер, не обращая на дубину внимания, прошел к столу, тяжело сел, и только после этого повернулся к хозяйке:

— У тебя, что ль, Шурка, приезжая фря остановилась? Ну и зови ее, дура! Да не держись за свою щепочку, пока я те ее в зад целиком не засунул!

Сонька уже стояла в дверях, внимательно оглядывая визитера. Всё было так, как рассказывал Семен Блоха, старый вор. Росту Рваный не великого и не маленького, держался вольготно, говорил грубо. Однако прибежал на зов быстро, глаза беспокойные — значит, ничего хорошего от привезенного с города Иркутска привета не ожидает.

— Здравствуй, Григорий! — Сонька прошла к столу, села напротив кабатчика. — У вас тут на Сахалине все такие — неотесанные? Барыню, еще не видя, «фрёй» называешь, двери ломаешь, в дом входя, не здороваешься?

Кабатчик помолчал, тяжело мигая на «барыню» глазами и осмысливая услышанное. Осмыслив, решил пока держаться прежнего.

— Смелая ты, фря, однако! На «Ярославле», гришь, прибыла к нам? И, судя по понтрету морды лица и прочему обличью, на арестантской палубе? Хто такая будешь?

— Кто я — неважно. Важно то, от кого я привет тебе, Григорий, привезла. Семена Блоху-то помнишь?

— Был один косорылый в городе Иркутске вроде, — согласился Рваный. — Ходил еще так потешно — ровно подпрыгивал на кажном шагу. Словно блоха… От него, что ли?

— От него, от самого, — Сонька, прежде чем продолжить, повернулась к хозяйке. — Александра, любезная, не знаю, как тебя по батюшке, но у меня, как видишь, разговор с гостем серьезный. Ты бы в лавку сходила, что ли… Мыла хорошего купи, душистого. А мы с Григорием пока поговорим. Деньги вот возьми.

Дождавшись уходя недовольной хозяйки, Сонька поплотней прикрыла дверь и снова подсела к столу.

— Слушай сюда, Рваный, повторять не стану. Сенька Блоха со мной прибыл сюда, на «Ярославле». Да, я с арестантской палубы, ты прав. И он на той же ехал. Сейчас Сеня в карантине тюремном. Велел мне найти тебя, привет передать и про должок напомнить. Деньги пока не ему, а мне надобны. И побыстрей. Понятно?

— Ты, фря, в сурьезные мужские дела не лезь, — посоветовал Рваный с угрозой. — Наши счеты-расчеты — это не твоего ума дело! Сами с Блохой разберемся, коли свидеться удастся. Я ведь, милая, своё кандалами-то отзвенел, остепенился, заведение вот открыл, от начальства патент имею. Может, и свидимся с ним, а, может, и нет — это уж как я решу.

Сонька засмеялась. Смеялась долго, заливисто, и, как Рваному показалось, очень для него обидно. Впрочем, так оно и было.

Одна смеялась, другой тяжело ворочал мозгами — никто не обратил внимания на легкий скрип и шорохи под половицами. А если и обратил, то значения тому не придал: мало ли живности под полами в каждой избе живет! Мыши ли, крысы… Никто и не подумал, что хитрая хозяйка избы Шура, снедаемая беспокойством за немудрящее свое барахлишко, воспользовалась запасным лазом из старого огородного погреба в новый, вырытый под домой. И решила послушать, а паче того — убедиться, что новая жиличка и кабатчик Рваный не покушаются ее обокрасть. Отсюда и выплыла тайная встреча Соньки Золотой Ручки со старым должником ее нового «сердечного друга»: не утерпев, баба-гренадер позже рассказала об услышанном своему приходящему «хахалю». Тот — еще кому-то… Так и до Михайлы слушок докатился. И Ландсбергу было все доложено — как, впрочем, и многое другое из Сонькиных дел и делишек на каторжном острове Сахалине.

— Отзвенел, говоришь? — Сонька вдруг оборвала смех, презрительно оскалилась. — Остепенился? Врешь, Рваный! Ты ведь свою «пятерку» за два ограбления получил, да за кражонку в полтораста рублей. А хочешь, напомню, какое «погоняло» у тебя в городе Таганроге было, до Рваного еще? Дудошником тебя кликали — за то, что душить любил баб да барышень не сразу, а пальцами на горле играл, как на дудке. То перехватишь совсем воздух, то отпустишь маленько, чтобы засвистел горлом, захрипел человек. Тебе и морду порвала ножницами барышня недодушенная. Ты ее кончил, конечно, а сам из Таганрога съехал, потому как очень сильно тебя искать стали. Сказать — почему?

Даже при слабом свете единственной свечки стала хорошо видна смертельная бледность Рваного. Подавшись назад и вцепившись руками в стол, он молча открывал и закрывал рот, тряс пегой бородой.

— Потому тебя искать стали, Рваный, что не захотели господа сыщики такого убийцу больше в осведомителях держать. Глядишь, такого живореза пригреешь — и свои головенки полетят. Вот и отступились от тебя, платить за проданные тобою души воровские больше не стали, велели с глаз подальше убираться.

Сделав эффектную паузу, Сонька снова заговорила:

— Так-то, Дудошник! Не хочешь должок Блохе через меня возвращать — выбирай! Или снова кандалами зазвенишь за души погубленные, или шепнет Блоха иванам про тебя, стукача мерзкого… А иванам, сам знаешь, следствие да суды ни к чему, у них свое толковище.