Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 24)

Отправил Карл письмо — и думать о нем забыл. И вдруг через четыре месяца, листая библиотечную подшивку «Владивостока», Ландсберг наткнулся на свое творение! Ревниво пробежал текст глазами — редакторская правка и сокращения оказались минимальными. А в разделе «Почтовый ящик» обнаружилось и редакционное обращение к автору «К.Х.Л-г» с просьбой сообщить свое имя и адрес для получения причитающегося ему гонорара.

С той счастливой для каждого новичка в газетном деле поры Ландсберг отправил во Владивосток еще два своих фельетона, однако имени и адреса опять же не указал. Во-первых, неизвестно, как расценят в редакции писательство героя судебных отчетов громкого петербургского процесса, не столь уж и давнего. А, во-вторых, реакция чиновного мирка Сахалина прогнозировалась совершенно отчетливо. И не сулила Ландсбергу ничего хорошего.

Когда-нибудь… Когда-нибудь, быть может, он смело переступит порог редакции этой газеты и, не скрываясь, назовет свое имя… А может, и не переступит, и не назовет, и лишь иногда будет со снисходительной усмешкой вспоминать литературные «грешки» своей молодости. Пока ему было достаточно убедиться, что писать для печати он, как и многое другое, может без особых усилий.

Вот уже без малого пять лет как Ландсберг здесь, на каторжном острове Сахалин. Если точнее — четыре года, десять месяцев и восемь дней. Все они, эти 1756 дней неволи, отмечены чернильным карандашом на страницах блокнота в некогда черном, а теперь порыжевшем от времени переплете. Еще около семи десятков крестиков появится в блокноте — и, видимо, придется делать уже другие пометки. Потому как тюремная администрация Александровского округа вряд ли сочтет невозможным по отбытию Ландсбергом трети срока перечислить его, согласно Уложению о наказаниях, в разряд ссыльнопоселенцев.

И не надо будет тогда за десять-двадцать шагов до встречи с любым чиновным мундиром или кринолином мадам чиновницы соскакивать с хлипкого дощатого тротуара в вечную грязь Александровских улиц, торопливо сдирать шапку и ждать — не придерется ли? Не усмотрит ли мнительный чиновник или злая скучающая дамочка дерзости во взгляде, в позе арестанта? Не придумает ли от скуки либо тщеславия какого-нибудь обидного поручения?

А арестантский халат, это проклятая «каинова отметка» невольного и бесправного человека? О-о, халат можно будет сжечь, либо мстительно напялить на чучело в огороде! Впрочем, чучело в халате «щеголять» будет недолго, сопрут халат через полчаса, много через час…

Нет, ни сжигать, ни выбрасывать, ни дарить свой халат Ландсберг не станет. Пересыплет нафталином и бережно уложит на самое дно сундучка. На память — если уж не оставит ему Сахалин другой памяти, пусть будет хоть эта, решил Карл.

Впрочем, с перечислением его в «вольное племя» для Ландсберга тут мало что изменится. Он был и останется чужим — и для каторги, и для вольных переселенцев, и для чиновного люда. Так уж ему на роду написано, видимо: одни не простят ему, что не дробил в рудниках камень, не загнулся от угольной пыли в узких, похожих на норы «шахтах». Другие — что не спился, не загнулся от чахотки, не промышлял грабежами и убийствами. Что сумел выжить на этом страшном острове…

Где-то в коридоре послышались тяжелые шаги, замерли перед дверью «сушилки», как еще называли на Сахалине карцер. Шаркнула заслонка дверного глазка, за дверью посопели, потом загремел замок. Ландсберг давно уже спрятал окурок папиросы, к появлению надзирателя встал.

Дронов протиснулся в камеру, поставил на лежак рядом с Ландсбергом кувшин с водой, пристроил рядом обернутый тряпицей фунт черного хлеба.

— Вот ваш казенный — хе-хе-хе-с — обед, мил-человек… Хм…

— Благодарю, господин надзиратель!

Тот потоптался на месте, кашлянул:

— Может, доложить все же начальству об вас, Ландсберг?

— Не стоит, господин надзиратель! Здесь тепло и не дует… Не зима, чай… Посижу, отдохну от трудов праведных. Заодно и обдумать надо кое-что. Вот, ежели будет на то ваша милость — бумаги бы мне раздобыть, ваш-бродь, а? Знаю, конечно, что не положено, впрочем…

— Об чём речь, господин инженер! Сделаем-с! Бумагу я вам попозже принесу, Ландсберг. К вечеру, как начальство по своим фатерам разойдется, — в задумчивости помял руками небритый подбородок Дронов. — А разойдется оно нынче, полагаю, не скоро: пароход нынче с новым каторжанским сплавом прибыл, «Ярославль». Может, слыхали? И бабенок полторы сотни, слышно, привез.

— Нет, не слыхал. Да и что мне за дело, господин надзиратель, до этих бабенок?

— Оно так, оно конечно… Ну а я все-таки сбегаю на причал, полюбопытствую. Может, прислугу себе подыщу, хе-хе-хе. Не прикажете ли из кабака ужин заказать на вечер? Не выдадите старика, небось…

— Поглядим с ужином. Прежде все же бумаги бы мне…

Дождавшись ухода надзирателя, Ландсберг принялся отщипывать по кусочку хлеб. Жевал его не торопясь, продолжая прокручивать в памяти события пятилетней давности, свой первый контакт с арестантами у костра. Он еще не знал, что прибывшая нынче на «Ярославле» знаменитая в России и всей Европе Сонька Золотая Ручка — со временем сильно отметится в его судьбе. И что еще через пять лет их дорожки неминуемо пересекутся…

К вечеру первого дня своего карцерного заключения Ландсберг вдруг обнаружил, что изрядно проголодался, и посему от вторичного предложения надзирателя послать за ужином отказываться не стал. Согласие арестанта поужинать порадовало и надзирателя Дронова, который волей-неволей чувствовал себя неудобно из-за необходимости держать в «сушилке» столь неординарного арестанта.

Кабатчик прислал суточные щи и нечто в глиняном горшочке, поименованное «мясом по-господски». Дронов сгрузил доставленный из трактира поднос на лежак в карцере, помявшись, извлек дополнительно полубутылку коньяка, о которой Ландсберг в своем «заказе» и не поминал.

— Простите великодушно, господин инженер, как говорится, сухая ложка и рот дерет. Я вот подумал…

— Не стоило хлопот, ваше благородие, — запротестовал Ландсберг. — Еще узнает кто о вашем попущении, вам же и попадет! Оставьте напиток себе, сделайте милость!

— Какое я вам благородие, господин Ландсберг! — замахал руками Дронов. — Разве что на людях. А так — с полным моим удовольствием Иваном Ильичом зовите! Я б вас и домой на ночь отпустил, да опасаюсь: Ковалев человечишко вредный, с него станется и ночью прийти сюда, проверить…

— Ничего-ничего, Иван Ильич, отсижу и здесь, не беспокойтесь! В таком узилище да не посидеть, — Ландсберг обвел рукой принесенный ужин. — Грех!

— А всё ж напрасно не дозволили мне о вашем аресте сообщить кому следовает, — сокрушался Дронов, отступая к двери и пряча поглубже полубутылку. — Такого человека в «холодную» определить — это ж совсем из ума выжить нужно! Ну да начальство все одно про ваш арест прознает! И Ковалеву энтому, надо полагать, не погладят головку! Счастливо оставаться, как говорится, а посуду я утром приберу, господин Ландсберг!

Ландсберг принялся за щи — тепловатые, но наваристые. Он поначалу подивился: в заштатном сахалинском кабаке — и неординарные блюда! Неужто всем посетителям такое подают? Потом, поразмыслив, посмеялся своей наивности — конечно, не всем! Но тюремный надзиратель — для кабатчика немалое начальство, вот для него и расстарались, из особого горшка щи наверняка наливали!

Поужинав, Ландсберг снова с удовольствием закурил — теперь уж безо всякой опаски. Уважает Дронов окружного инженера, ишь как стелется! Да и вообще, строго рассуждая, пять лет на каторге для него не совсем даром прошли. Вольным чиновникам он, конечно, ровней никогда не станет — да и не стоит, наверное, к недостижимому стремиться. А вот простые, «заштатные», как тут принято выражаться, люди к нему потянулись. И не только потому, очевидно, что не последний Ландсберг человек в посту по должности. Видят люди отношение к себе, ценят искренность.

Ландсберг докурил папиросу, достал свою книжечку, аккуратно зачеркнул крестиком еще день в календаре. Тысяча семьсот пятьдесят восьмой день назад в историю отъехал, можно сказать…

Он переменил позу, покосился на дверь и снова закурил.

Утром третьего дня заключения, едва в окошке под потолком карцера посветлело, замок заскрежетал, дверь распахнулась и в карцер заскочил надзиратель Дронов.

— Не спите, господин Ландсберг? А то к вам посетители с утра пораньше, хе-хе-с! Давайте-ка, я посуду приберу, а вы тюфяк сверните пока! Вот так вот!

— Кто же это ко мне, Иван Ильич? Из канцелярии? Михайла Карпов, поди?

— Не Михайла! Но личность для вас, полагаю, оч-ченно даже приятственная, господин Ландсберг!

— Неужели господин Таскин? Иван Ильич, я же вас нарочно просил: никому про меня не сказывать! — укорил Ландсберг.

— И опять не угадали! Хе-хе… Впрочем, сейчас всё разъяснится!

Дронов, подмигивая, едва не на цыпочках, пробежался по камере с веником, сгреб кабацкую посуду и, не заперев дверь, угрохотал сапогами куда-то по коридору. Ландсберг пожал плечами, вынул и повертел в руках портсигар, снова спрятал его, пригладил зачем-то волосы.

В коридоре снова послышались шаги, приглушенные голоса, громкое «хе-хе-хе-с» Дронова. А потом в дверях карцера показалась она — Ольга Владимировна Дитятева, недавняя знакомая Ландсберга. Она остановилась на пороге камеры, не решаясь переступить его. Двумя руками Ольга Владимировна держала перед собой то ли кастрюльку, то ли горшок — нечто, закутанное в теплый платок.