Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 21)

Скажи кто в Петербурге Ольге Владимировне Дитятевой, дворянской дочери просвещенного XIX века, что в эру таких прогрессов, как телефон и электричество, на каторге женщин деловито, как домашнюю живность, раздают в сожительницы сильным этого далекого и страшного мира и тем, кто просто может заплатить… Она бы просто не поверила! Корова для сахалинского поселенца стоила десять-двенадцать рублей — лишь немногим дороже обычной мзды тюремному смотрителю за бабу из нового сплава…

Ступив на сахалинскую землю с небольшим чемоданом и сундучком с медицинской литературой и запасом лекарств на первое время, наивная Дитятева ожидала, что местные власти, явно не избалованные вниманием учеников и последователей Гиппократа, примут ее в качестве акушерки с распростертыми объятьями. Что радушно предоставят для медицинских процедур новую чистую избу, снабдят лекарствами или средствами на их приобретение и вообще будут носить прогрессивную женщину из самого Санкт-Петербурга на руках…

Едва сойдя с парохода, Дитятева поспешила с визитом в местное Тюремное управление каторжной столицы острова. Однако все большое и малое начальство было занято, и пребывало не в присутствии, а на берегу, где правдами и неправдами пыталось получить приглашение в кают-компанию парохода. Писари же и письмоводители, едва начав выслушивать сбивчивые просьбы посетительницы, моментально вспоминали о собственных срочных делах и неизменно предлагали подождать начальство. Гостиницы в посту не оказалось и вовсе, и только к вечеру первого дня пребывания на Сахалине едва держащаяся на ногах от усталости и обилия впечатлений Ольга Дитятева сумела попасть на постой к дьяконице.

Дьяконица, ведя жиличку к себе в домик, задала ей сотни вопросов — как наивных, так и показавшихся Ольге бестактными. Она же и просветила Дитятеву насчет ближайших перспектив рандеву с островным начальством:

— И-и, милая, покамест пароход не уйдет, вы ни к кому не попадете. Зряшное дело, верьте слову! Тут как пароход приходит, все как с ума съезжают, право! Всем недосуг, вас никто и слушать не станет. Отдыхайте покамест, я вам и постельку приготовлю, а вечером мой супруг придет, почаевничаем. У вас, поди, конфетки петербургские найдутся — порадуете старичков, а?

Снятая комната в домике дьяка оказалась темной и сырой, кровать отчаянно скрипела от малейшего движения, а хозяева были столь назойливыми и любопытными, что Ольга, измученная бесконечными расспросами, дала себе слово при первой же возможности сменить квартиру.

Пришлось все четыре дня, пока пароход не снялся с якоря, оставаться на постое у дьяка и его супруги. На пятый день, придя на пристань и не увидав парохода, Ольга вздохнула и решительно зашагала в Тюремное управление округа.

Все начальство оказалось, как и предсказывала дьяконица, на месте. Дитятева без труда получила аудиенцию у главного смотрителя тюрем, однако петербургская бумага не произвела на того ни малейшего впечатления.

Поначалу вся чиновничья братия, узнав о прибытии на остров одинокой молодой и красивой (и, увы, наивной!) вольной поселенки, наперебой стала предлагать ей жилье, обещать защиту и ласковое обхождение с такими сальными взглядами и даже намеками, что их прозрачность казалась вполне очевидной. Получив гневный отпор, братия пожимала плечиками и многозначительно переглядывалась. Погоди, мол, барышня! Что ты потом запоешь…

В помещении под акушерскую амбулаторию Дитятевой было категорически отказано: казной не предусмотрено-с… Попробуйте сходить в канцелярию губернатора, хотя особых надежд и не питайте-с. Приличное жилье? А где вы на сей момент изволили остановиться? У дьяка? И что же, вы, милая барышня, почитаете сие жилище малоприличным? Гм… Ищите, в таком разе, сами, раз вы, барышня, такая привередливая.

В канцелярии губернатора Ольгу Дитятеву тоже приняли поначалу ласково и внимательно. Чиновники ахали и не смели верить тому, что барышня из самой столицы (!) совершила столь дальнее и трудное путешествие одна, без всякой поддержки.

Как, мадмуазель Дитятева не замужем?! Очень, очень опрометчивое и, с позволения сказать, неразумное решение. На Сахалине, знаете ли, это некий нонсенс. Дальнейшая беседа с чиновным людом, как по шаблону, плавно перетекала в длинные рассуждения о необходимости непременно иметь здесь мужское покровительство и поддержку. А расправленные плечи, томные взгляды и покручивание усов должны были, как казалось их обладателям, убедить молодую и красивую посетительницу в том, что требуемая ею поддержка и опора — вот тут, напротив!

Ольга терпеливо выслушивала всё сказанное, и снова пыталась перевести беседу в русло акушерской помощи неимущим островитянкам. Однако эта тема чиновникам была совершенно неинтересна. Потеряв терпение и надежду на благосклонность одинокой столичной мадмуазель, чиновники начинали часто поглядывать на часы, подвигать поближе свои отложенные было бумаги, а тон речей становился все холоднее и суше.

Известно ли мадмуазель, что все сахалинские служащие и их супруги живут хоть и в весьма отдаленных от материковской России пенатах, но всё же не среди диких племен и обычаев? Что тут, на Сахалине, имеются уважаемые медицинские доктора — мужчины, кстати говоря! И что получить здесь медицинскую практику приезжим барышням, хоть и столичным, представляется, мягко говоря, проблематичным.

Ах, мадмуазель, к тому же, намерена оказывать бесплатную медицинскую помощь всяким плебейкам каторжанского сословия? Фи, они этого не стоят! Да и, откровенно сказать, едва ли в подобных услугах нуждаются — не говоря уже о том, что вряд ли смогут оплатить медицинские услуги… И, коль скоро речь идет о каторжанках, то мадмуазель вообще обратилась не по адресу. Такие вопросы находятся в ведении Тюремного управления. Ах, барышня там уже была? И что же? Вы не нашли там понимания? Мадмуазель, здесь мы занимаемся другими вопросами, поэтому настоятельно рекомендую вам всё же обратиться туда.

Делать нечего, Дитятева вновь побрела в Тюремное управление, где повторный ее визит вызвал откровенно кислые взгляды. Барышня изволит настаивать на своем? Ради бога! Занимайтесь акушерской практикой — но не за счет казны, как уже было сказано. За свой счет-с! Ни содержание акушерки для бедных, ни предоставление под эти занятия казенного помещения не предусмотрены-с! Как и закупка медикаментов. Мадмуазель намерена жаловаться? Извольте! Однако смеем заметить, ваши жалобы вряд ли будут услышаны. В ваших бумагах из Петербурга говорится о содействии — так ведь вам никто и не противодействует, милая барышня! Что же касается денежных средств для ваших занятий, то никаких указаний на сей счет из столицы мы не имеем-с…

Вернувшись к себе на квартиру, Дитятева пересчитала невеликую свою наличность, пробежала список захваченных ею на первый случай медикаментов и решила: раз так, она начнет практику за свой счет! И при этом непременно напишет прошения во все инстанции, от петербургских до генерал-губернаторских! Не может того быть, чтобы ее никто не услышал! Нужно только запастись терпением и настойчивостью в преодолении препятствий.

Позже, когда скудные сундучные запасы медикаментов у Дитятевой иссякли, ей столь же нагло было отказано и снабжении таковыми из казны. За свои средства? Это сколько угодно-с…

Сделать заем было просто не у кого: сахалинские чиновницы еле отвечали на ее поклоны, а заниматься поденной работой Ольге Владимировне мешали элементарные приличия и гордость.

Самцы в мундирах тюремного ведомства, между тем, уже заключали пари о сроках, когда нужда и голод заставят-таки «строптивую дворяшку» позабыть про гордость и пойти в сожительницы к тому, кто согласится взять акушерку на содержание…

Ландсберг несколько раз видел Ольгу Владимировну в канцелярии управления, где служил. Не было для него секретом и ужасное положение, в которое она попала: и чиновники, и писари вовсю смаковали «пикантную ситуацию» с гордой «дворяшкой». Ее было жалко, Ландсберг очень хотел ей помочь — но как?

Случайная встреча с приезжей барышней произошла на квартире у начальника окружного управления Таскина, которому Ландсберг принес проект и смету строительства пристройки к зданию дворянского собрания в посту. Дитятева же была приглашена супругой начальника, наслышанной о том, что у приезжей есть ноты последних музыкальных новинок. Молодые люди были представлены друг другу и из дома начальника вышли вместе. Правда, Ландсберг тут же поспешил распрощаться с Дитятевой, с удивлением глядящей на серый каторжный халат, в который облачился перед выходом из дома ее новый знакомый.

— Да, я каторжник, Ольга Владимировна. Неужто не знали? Не обессудьте, и прощайте…

Вторая и последующая встречи произошли в единственной публичной библиотеке Александровска. К тому времени Ольга Владимировна уже знала о Ландсберге довольно много. Ее воспитание и правила приличия, в рамках которых она жила доселе, протестовали против продолжения этого странного и весьма предосудительного знакомства. С другой стороны, этот каторжник, в прошлом дворянин и офицер, разительно отличался от всей местной публики, был на голову выше любого представителя сахалинского «приличного общества». И уж, во всяком случае, Ландсберг решительно не походил на убийцу в традиционном для Дитятевой представлении.