Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 13)
— Карагаев гнида умная. Лютует, собака, а себя бережет, — ввернул второй иван. — С двумя револьвертами ходит. Твое дело — привезть его на место так, чтобы ён ничего не заподозрил.
— А с чего это ему доверяться мне? Он со мной и не говорит никогда…
— Ты сюды слухай, Барин. Ты ведь на разнарядках бываешь? Бываешь! Заказываешь рабочих — туды столько-то, сюды… Вот и сделай так, чтобы в Ведерниковский станок дополнительную ватагу попросить. Кого — я те после скажу. Пожалуйся: мол, каторжные рабочие плохо работают, не слухают тебя. Попроси, чтоб надзирателя тебе в помощь дали, для соблюдения порядка. Понял?
— А если другого пошлют? Не Карагаева?
— Надо исделать так, чтоб он сам напросился в Ведерниковский станок! Когда на разнарядке будешь на каторжных жаловаться, упомяни Трифонова и Афанасьева. Они, мол, более всех воду мутят, других сбивают с толку. Как тока Карагаев про этих двоих услышит — сам вызовется ехать с тобой!
— С чего это?
— На Трифонова да на Афанасьева у него давно зуб вырос. Того и другого не раз на «кобылу» посылал. Одного за дерзкие разговоры, другого за бабу. Бабенку одну, из прошлогоднего сплаву, Карагаев к себя в сожительницы всё сманивал. А она взяла да и к Афанасьеву сама пошла. Он на морду красивый шибко, Афанасьев, вот бабы к ему и липнут. Верно говорю, Барин: как услышит Карагаев про энтих двух — сам вызовется ехать к ним, порядок наводить!
— Ну поедет он. А далее что?
— А ничего! Заранее место подберешь, чтоб немного не доехать до станка. Чтобы лошадь на том месте придержать — на повороте, али камень на дороге мешать проезду будет. В том месте людишки из кустов выскочат, на Карагаева насядут — тут ему и конец.
— А я, испугавшись, в станок поскачу, тревогу поднимать? Напали, мол… Так, что ли?
— Так. Только шибко не спеши, с тревогой-то. Дай людишкам дело сделать. Двое после того, как Карагаева кончат, в бега подадутся. В Ведерниковском станке солдат караульной команды всего трое. Все за беглыми не побегут, не положено. И все едино — дай беглым подальше уйти.
— Так ведь все равно поймают. Я слышал, на Сахалине долго не бегают… А как поймают — допросят. И всё наружу выйти может…
— А енто уже не твое дело, Барин! Твоя забота — Карагаева на место привезть, спытание нашенское сдюжить. Ну и, канешно, когда людишки из кустов выскочат — гляди, чтобы Карагаев за револьверты свои не успел схватиться. Если что — придержишь, силенки, чай, не занимать. Понял?
— Так! — понятливо покивал Ландсберг. — Сначала разговор был — привезти Карагаева на нужное место, и только. Потом говоришь — людишек нужных в ватагу, что столбы ставит, собрать. Теперь, оказывается, еще и придерживать надо Карагаева… Не пойдет, уважаемый!
— То исть, отказываешься каторге помочь, Барин?
— Так ведь выходит, что и так, и этак мне конец, мил-человек! Чего ж мучиться-то понапрасну стану? Про назначенное вами испытание сотня человек в тюрьме, не меньше, слыхала. Донесет кто-то, схватят меня, людей повяжут, которых каторга исполнителями назначила… И Карагаев цел останется, и мне конец. Вот и все ваше «испытание»!
— Отказываешься?
— Отказываюсь. Раз каторга надумала Карагаева порешить, так и без меня порешат. Меня ведь иваны убрать вместе с ним хотят. Разве не так? Я вам поперек горла, уважаемые! Зло на меня держите, что не желаю быть на вас похожими. Что в каторгу пришел, чтоб не по-волчьи жить, а принять наказание, людьми за мой грех назначенное. Так что отказываюсь! — вздохнул Ландсберг, без страха поглядывая на темные фигуры. — Делайте что хотите! Только учти сам, и другим передай, уважаемый! Захотите со мной посчитаться — дорого жизнь моя вам обойдется! Я солдат, и убивать умею. Слыхал, небось? Сколько смогу — стольких варнаков на тот свет с собой и захвачу, понял?
— Понял, Барин! Только и ты не торопись! Гонор гонором, а все ж подумай! Каторга до завтрева ответ твой окончательный ждать станет.
Завизжала дверь, в светлый прямоугольник проема высунулся кто-то, окликнул:
— Барин, ты тута? Пазульский откушал уже, зовет тебя. Иди поскореича!
— Стало быть, ты и есть тот самый Барин! — подслеповато прищурился на Ландсберга патриарх каторги. — Слыхал, как же… Молодой ты… Сколько годков?
— Двадцать семь, уважаемый.
— Двадцать семь, — покивал старик. — А присудили тебе пятнашку?
— Четырнадцать лет, уважаемый.
— Я ж говорю — молодой. И выйдешь молодым, коли правильно себя вести станешь. Ладно, Барин, мне пока до тебя дела нету. А позвал потому, что народишко попросил: гордый ты, говорят, очень. Вот, гордый-гордый, а к старику пришел, хе-хе… Да и посмотреть в личность твою любопытно было, каюсь, грешник! Был в третьем нумере-то?
— Был.
— Спытание каторжанское принимаешь, Барин?
— До завтра подумать можно, сказали.
— Ну, стало быть, думай!
— Откажусь я, уважаемый. Слыхал я, что иваны своему слову истинные хозяева. Захотят — дадут, захотят — обратно возьмут. Так и с моим испытанием. Одно пройдешь — второе назначат, потом третье.
Пазульский усмехнулся, потеребил длинную желтоватую бороду.
— Насчет спытания я тебе слово свое, варначье, даю, Барин! Пройдешь достойно — никто тебя второй раз трогать не станет. Мне-то веришь?
— Верю, уважаемый. Тебе вот — верю.
— Вот и ступай с богом! — Пазульский зевнул, широко распахнул пустой, без зубов рот. — А я спать лягу. День прошел, завтра другой настанет — всё мне, старому, радость. Ступай, Барин!
Вернувшись в избу к Фролову, Ландсберг на осторожные расспросы хозяина отвечал уклончиво, а то и рассеянно, невпопад. Чем и перепугал осторожного Фролова окончательно. Что квартирант, что хозяин до утра проворочались без сна, молчали, да изредка покашливали, пили воду.
Утром, явившись на службу, Ландсберг сразу заметил, что атмосфера в канцелярии ощутимо изменилась. Писари из каторжных многозначительно переглядывались, говорили слегка развязным тоном, а двое и вовсе не по имени-отчеству, а Барином окликнули — несмотря на строжайшее, с самого первого дня службы Ландсберга, его предупреждение и настоятельную просьбу.
На первый раз нынче Ландсберг кличку, резавшую слух, стерпел. После второго велел всем собраться в его комнате. Сесть, вопреки обыкновению, никому не предложил, сразу перешел к делу:
— Господа хорошие, мы с вами, кажется, с первого дня договорились: собачьих кличек в присутствии не произносить. Тем не менее, меня сегодня дважды окликнули по-каторжному. В чем дело, господа?
Ответное молчание затягивалось. Наконец, один из писарей, поощряемый взглядами и толчками товарищей в бок, развязно проговорил:
— А что же ты… то есть вы… Что же вы, себя каторжным не считаете, Ландсберг? Должность, она ведь из категории, знаете ли, преходящих… Сегодня инженер, а завтра под нары полезет! А клички, извините, каторжанская традиция-с! Вот вы меня, Ландсберг, тоже можете по кличке звать — я не обижусь!
— Понятно! — Ландсберг побарабанил пальцами по столу, словно мимоходом согнул и разогнул отполированную подкову, доставшуюся ему от предшественника в качестве пресса для бумаг. — Стало быть, мой вынужденный вчерашний визит в кандальную для вас, господа хорошие, тайною не является? Как, вероятно, и сделанное мне предложение? Вы уж не молчите, господа хорошие, честью пока прошу!
— А чего на каторге скроешь, Карл Христофорыч? — миролюбиво отозвался другой писарь.
— Каторга — там, в кандальной! — резко оборвал его Ландсберг. — А здесь, милейшие, казенное присутствие! Говорю последний раз: еще раз услышу кличку — хоть свою, хоть чью — уволю к чертовой матери! И прослежу, чтобы уволенные в древотаски были определены! Всем всё понятно? А теперь пошли вон! Впрочем, Михайла Карпов пусть останется! Остальные — вон!!! И — работать! К обеду проверю исполнение поручений.
Оставшись с Карповым наедине, Ландсберг походил по комнате, успокоился, присел напротив компаньона.
— Ну, Михайла, что скажешь? До тебя, конечно, тоже слухи уже дошли?
— Так — каторга, Христофорыч! Она слухом полнится… Худо дело, Христофорыч! — сплюнул компаньон. — Не знаю, что и подсказать, язви их всех в бога, душу и прочее! Откажешься от испытания — смерть скорая, лютая. Не спрячешься, не схоронишься нигде. Согласие дашь да попытаешься схитрить — каторга дознается до правды, то ж самое будет! Выполнишь, что велено — власти непременно дознаются! И всплывет, как то дерьмо в крещенской проруби.
— И что же мне делать теперь, друг Михайла?
— Не знаю, Христофорыч! Покуда одно могу сказать — не отказывайся!
— Вот чудак! Да ведь если не откажусь — значит, согласен!
— Посидим, обмыслим это дело, авось и выкрутимся, кумпаньнон!
Всецело доверяя «кумпаньону», целиком полагаться на его «обмысливание» Карл тогда все же не стал, и решил провести предварительную разведку местности, где намечалась расправа с Карагановым.
Закончив на следующий день побыстрее дела в конторе, Ландсберг отправился на конюшню и велел заложить коляску для поездки в Ведерниковский станок.
Конюхами при окружной конюшне состояли те же каторжные, в основном из деревенских мужичков. Те, кому посчастливилось в каторге быть приставленными к лошадям, выполняли привычную им извечную работу, своими местами очень дорожили. Нехитрое конюшенное хозяйство они старались содержать в образцовом порядке, чтобы, не приведи господь, не заслужить нареканий начальства и не очутиться опять в душной вони тюремных нумеров. Двор и денники всегда были подметены и чисто прибраны, лошади вычищены, а конская упряжь и экипажи содержались исправными.