Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 65)

Лошаденку одолжил у товарищей-артистов. У них же взял взаймы большой барабан и нанял на базаре одноглазого и страшного, как дьявол, цыгана. Тот бил в барабан, а всяких колеблющихся у входа жутким шепотом отговаривал заходить – если «нервы не в порядке». Да-с… Два дня моя затея, Карл Христофорович, работала. Аборигены – и особенно съехавшиеся на ярмарку крестьянское народонаселение – иной раз заходили в мою палатку и по два, и по три раза. Чтобы понять, в чем тут дело! Но потом дошло даже и до них – и как отрезало! Сборов едва хватило для расчета с цыганом, который грозился меня зарезать. Лошадь и барабан отдал товарищам без оплаты, ибо проклятый мерин сожрал все деньги, что оставались от цыгана да от полицейского билета на дозволение гастролей.

– Но я не понял сути этих ваших гастролей, – взмолился Ландсберг, слушавший Калиостро с большим вниманием. – В чем была соль вашей затеи?

– Все очень просто, мой мальчик – вздохнул Калиостро. – Мерин в палатке был привязан не головой к яслям, а наоборот, хвостом. А простаки, ожидавшие за пять копеек увидеть необыкновенного урода или чудо природы, были раздосадованы и разочарованы. Причем настолько, что передавали друг другу по знакомству восторженные реляции об увиденном чуде. Чтобы не одним, стало быть, прослыть дураками.

– А что, бывает и так, что, обманувшись сами, обыватели спешат расширить круг обманутых?

– Карл Христофорович, как я вам завидую! Вы еще так молоды, так сильны своей наивностью… Разумеется, Карл Христофорович! Только так – иначе люди, подобные мне, всегда оставались бы без куска хлеба!

– Так за это в тюрьму?

– Не за это, молодой человек! За гордыню! – Калиостро вытащил крысу из рукава, погладил и посадил под цилиндр, который так и оставался на полу. – Обозлившись на тупых витебчан, я задумал сыграть над ними шутку позлее прежней. Убрал из палатки проклятого мерина, задрапировал всю внутренность черным бархатом – опять пришлось у артистов занавес одалживать. Нанял теперь не цыгана – околоточного, который не должен был пускать в палату барышень, детей и господ офицеров. Сменил вывеску, которая стала намного короче и загадочнее: «Здесь угадывают!! Женщинам, детям и господам офицерам вход строго воспрещен!!! Цена билета – 50 коп. серебром». Представляете, Карл, эффект от моей выдумки? Кругом – копеечные палатки с уродами и грудастыми лже-русалками с кисейными хвостами – а посредине ярмарки – моя таинственная палатка. Кругом – вход с утра до вечера, а я придумал дополнительную хитрость: вход только полчаса в день, начиная с полудня.

Ландсберг, предчувствуя смешное, начал улыбаться.

– Да-с, молодой человек! Обыватели начали собираться у моей палатки с утра. Сначала называли меня сумасшедшим, показывали пальцем, хохотали. Но, уверяю вас, к полудню у палатки выстроилась очередь более чем в тридцать человек! Представляете?! И это при том, что среднее жалование тамошних чиновников не превышает 12–18 рублей в месяц! Стояли и ждали, голубчики!

– И что же они угадывали?

– Да ничего особенного, сударь! Ровно в 12 часов околоточный надзиратель начинал по одному впускать народ. Внутри я – весь в черном, весь из себя таинственный. Завязываю вошедшему глаза, предлагаю сделать шаг-два вперед и вытянуть руки. Вытягивают. Что перед вами? Стол, говорят. А на столе? – спрашиваю. Шарят руками – кувшин какой-то, отвечают. Прошу: суньте в кувшин руку и понюхайте! Чем пахнет-с? Плюются: помои какие-то, говорят! Дерьмом пахнет! Я поздравляю догадливого аборигена с угадыванием, выпускаю через задний выход и приглашаю следующего.

Ландсберг начал смеяться. Сначала тихо, потом захохотал так, что Мотька под цилиндром испуганно зашевелилась.

– Тем временем одураченного на улице обступали любопытные обыватели и начинались обычные расспросы – что да как? Не слишком ли, мол, дорого за удовольствие угадывания? – продолжал тем временем Калиостро. – А люди, хоть и дураки, очень быстро понимали: расскажи они правду – все знакомые над ними будут потешаться. И начинали расхваливать мой балаган – кто во что горазд. Любопытные тут же бежали занимать очередь. Но все желающие в тот день в «угадайку» не попали: через полчаса, как и было обещано, вход закрылся. Зато на следующее утро толпа ждала с утра пораньше – под завистливый зубовный скрежет моих собратьев из других балаганов…

– Сударь, да неужто никто до следующего утра вашу тайну не выдал? – давясь смехом, допытывался Ландсберг.

– Судя по толпе – никто! – покачал головой Калиостро. – И я, старый дурень, уже прикидывал барыши на сегодняшний и завтрашний дни – ибо больше трех дней без позволения губернатора представление ставить было нельзя – как вдруг все испортил городской полицмейстер. Увидел толпу, хотел было по привычке разогнать. Видит – за порядком околоточный следит. Полицмейстера любопытство взяло, и он, не дожидаясь часа открытия, и не заплатив полтинника, зашел ко мне в палатку. Показывай, – велит!

– И что было потом?

– А что мне оставалось делать, сударь? Завязал ему глаза, велел понюхать из кувшина. У полицмейстера насморк был, не понял он – что нюхает. Ну, тогда я, грешник, лизнуть предложил палец… Ох, что было потом!

– Что же было?

– Сначала полицмейстер мне кувшин на голову надел, да-с… Остатки помоев на околоточного выплеснул – за утерю бдительности. Меня – на сутки в «холодную». Утром – предписание: в двадцать четыре часа покинуть пределы губернии. Я бы и покинул с превеликим удовольствием – да тут выяснилось, что среди вчерашних угадывающих был чиновник из канцелярии самого губернатора. Ну, тут уж дело против меня завертели! Вид на жительство куда-то затеряли вместе с паспортом. Арестовали, отправили в «пересылку» – а потом и сюда, в Литовский замок стольного града Петербурга. Так-то, драгоценный Карл Христофорович!

Калиостро говорил не умолкая, и уже через какой-нибудь час-полтора Ландсбергу казалось, что он знает своего веселого и остроумного собеседника всю свою жизнь. И как-то незаметно отошли в тень и принесенные новым соседом ужасные новости с воли, и страх перед завтрашним днем.

Но все хорошее имеет свойство быстро кончаться. Распахнулась дверь камеры, и на пороге появился давешний приставник.

– Ландсберг! Извольте следовать за мной!

– А что… Что случилось, господин приставник?

– Пока ничего-с, – недобро усмехнулся тот. – Вы днями, кажись, писали прошение на имя его превосходительства Сперанского? Насчет письменных принадлежностей? Вот вас и вызывают. Прошу в коридор!

Приставник на каблуках развернулся ко второму узнику и швырнул ему под ноги зазвеневшую монету:

– А с вашей стороны, господин лицедей, это просто… просто подло! Полтинник, которым вы изволили отблагодарить меня за снисходительность и доброту, оказался фальшивым!

– Фальшивым? – нарочито удивился Калиостро. – Быть того не может!

Уловив в голосе лицедея насмешку, приставник побагровел и скрежетнул зубами:

– Может, может, господин фигляр! Недаром служу на охране всякого сброда – научили-с! Разрезанной картофелиной надоумили проверить – скользкой какой-то полтина показалась. И представьте – сразу позеленела!

– Виноват! – пожал плечами Калиостро. В его голосе появилась насмешливая нота. – Должно, из реквизита монетка оказалась! Прикажете настоящей заменить?

Снова зубовный скрежет. И обещание:

– Ничего, арестант Захаренко! Я с вами попозже посчитаюсь! – приставник повернулся к Ландсбергу. – А вы еще здесь?! Следуйте за мной!

Приставник вывел Ландсберга во двор замка, где их уже поджидали двое караульных солдат. Все четверо пересекли двор наискосок, зашли в помещение, где жил и отправлял службу смотритель Лев Семенович Сперанский.

Смотритель коротко взглянул на вошедших и сделал жест приставнику. Когда тот вышел, оставив в кабинете Ландсберга с солдатами, Сперанский резко спросил:

– Изволите говорить по-французски, арестованный?

– Точно так, господин начальник, – чуть растерявшись, произнес Ландсберг.

– Меня попросили передать вам письмо, господин арестованный, – быстро заговорил по-французски Сперанский. Произношение у него было ужасное, и Ландсберг напрягал все внимание, чтобы не пропустить чего-нибудь важного. – Вы наверняка понимаете, что поскольку сношение с внешним миром для арестантов запрещено, то это прямое нарушение моего долга. Когда вы прочтете, то, надеюсь, все поймете – от кого это письмо и почему я не мог отказать его светлости. Прошу вас не называть вслух имен, читать молча, а после прочтения я на ваших глазах брошу письмо в огонь. О получении письма и моем попущении настоятельно рекомендую держать язык за зубами. Если конечно, вы желаете избежать неприятностей. Вы меня поняли?

– Понял, господин начальник.

– Хорошо. Письмо вложено в книгу приказов. Подойдите ближе, и постарайтесь, чтобы солдаты не видели, что вы делаете, – Сперанский перешел на русский язык и повернулся к караульным. – Что вы торчите как истуканы? Арестованный будет знакомиться с инструкцией о порядке передачи прошений. Сядьте у дверей!

Ландсберг, повинуясь жесту Сперанского, подошел к столу, раскрыл тяжелую книгу и обнаружил в ней небольшой конверт без имени адресата. Во рту Карла пересохло. Дрожащими руками он вскрыл конверт.

«Господин Ландсберг! Надеюсь, вы понимаете, что после вашего безумного поступка и последующей огласки между вами и известной вам молодой особой все кончено. Ни эта особа, ни я не желаем, чтобы вы докучали нам, в том числе и письменно. Я не желаю вам зла, и считаю своим долгом предупредить, что принял все меры к тому, чтобы воспрепятствовать любому вашему напоминанию о себе. Ежели же вы, вопреки предупреждению, все же попытаетесь снестись с известной вам особой, то я приложу все силы к тому, чтобы усугубить вашу изоляцию от общества. Прощайте. Граф Т.»