Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга четвертая (страница 41)

Карлъ Христофоровичъ

фонЪ – ЛАНДСБЕРГЪ

о чем жена и сынъ покойнаго извещают родныхъ и знакомыхъ. Погребенiе в Петербургъ, панихида по усопшемъ сегодня, 21 марта въ 11 съ полов. ч. дня въ Римско-Католической церкви. 2-я Портовая

В тот день она проснулась с ясной головой и острой шпилькою в сердце. Старалась не плакать – потому что рядом всё время был сын, привезённый на похороны из имения родителей Карла. И ещё одна шпилька неотвязно сидела в голове – почему ЭТО случилось? Ведь доктор Климов обещал ей, что спасёт мужа! Она непременно хотела спросить об этом у Климова, но его с утра не было ни в гостинице, ни в церкви на панихиде, ни на небольшом католическом кладбище. И никто, даже Ивелич, не мог сказать – куда подевался доктор.

Ещё её мучил вопрос: почему всё-таки нельзя открыть гроб и по-людски попрощаться с Карлом? Мимические судороги, так бывает у покойников, объясняли ей. Лучше уж не открывать гроб. Да и вам, бедная, лучше помнить его живым.

И на кладбище Ольга Владимировна заплакала лишь один раз – когда поняла, что рядом с Карлом её не похоронят. Пока она не перейдет из православия в католическую веру.

Тем не менее, оставив решение этого вопроса на потом, поминальный обед Ольга Владимировна решила устроить по православному чину. И девять дней так же планировала отвести – да только Ивелич настаивал на немедленном её отъезде.

Куда? А в Германию. Её приглашал недавно объявившийся родственник Карла, Ганс Ландсберг из Сингапура.

И вот она едет в Германию…

Ретроспектива-8

Ландсберг с тяжелым сердцем начал готовиться к «новому сроку каторги». На вполне добровольных началах – но все же каторги. Как и два с лишним десятка лет назад, ему предстояло начать все с самого начала – но на этот раз без семьи, без друзей. Супруга, Ольга Владимировна, покинувшая Сахалин по его настоянию незадолго до высадки на остров японского десанта, со свойственной ей самоотверженностью готова была вернуться из Петербурга, однако такая жертва казалась нынче Ландсбергу совершенно излишней. К тому же Дитятева, непрерывно хлопотавшая за мужа, была несравнимо полезней в столице, у проторенных ею дорожек в высокие петербургские кабинеты.

Следы единственного друга Ландсберга, «кумпаньона» Михайлы Карпова, затерялись еще перед войной. Когда на Сахалине объявили мобилизацию, Ландсберг сам начал агитировать Карпова уехать. Однако тот поначалу нипочем не желал бросать «кумпаньона». Ландсберг все же настоял на его отъезде.

Карпов был сугубо мирным человеком. Добравшись до Николаевска, «кумпаньон» с оказией переслал Ландсбергу весточку о своих дальнейших планах перебраться во Владивосток. Добрался ли? Этого Ландсберг не знал: на Сахалин пришла война. Потом у Карла был японский плен и невеселое возвращение на российскую землю. Ни на главпочтамте во Владивостоке, ни в главной конторе торгового дома «Кунст и Албертс» весточек Карповым оставлено не было.

Делать нечего – надо было возвращаться на остров. Почти неделю Ландсберг просидел в Публичной библиотеке Владивостока, листая подшивки газет и по крупицам собирая последнюю информацию о том, что нынче делается на Сахалине.

Остров лежал в развалинах и пепелищах. Тюрьмы и остроги опустели: солдатские караульные команды, охранявшие арестантов, были мобилизованы накануне высадки японского десанта, а надзиратели и прочие служащие тюремного ведомства, не желая оставаться в меньшинстве перед озлобленной массой арестантов, бежали. Несколько тысяч каторжников, оставшись еще до японской оккупации без присмотра и охраны, а самое главное, без казенного пропитания, разбрелись и занялись привычным им делом – грабили, убивали, воровали. Тюремные архивы вместе со статейными списками были сожжены, а каторжный террор мгновенно стал столь жестоким и безоглядным, что жалкие остатки мирного населения в страхе тоже бежали куда глаза глядят. Бросали дома, живность, последнее имущество, горько сожалея о том, что в свое время отказались от эвакуации. Многие пытались найти убежище в гиляцких стойбищах, однако коренное население неохотно разрешало чужакам жить подле себя.

Вступившим на остров японским оккупационным властям сотрудничать в вопросах «налаживания мирного порядка» оказалось не с кем. Вырвавшиеся накануне оккупации на свободу каторжники, переловив в посту на пропитание всех собак и съев в брошенных огородах всё до ботвы и сорняков, начали было возвращаться в покинутые тюрьмы. Однако японцам не было никакого дела до «отбросов общества», и кормить русских арестантов новые хозяева острова не собирались. Перемещения местного населения между населенными пунктами было запрещено, военные патрули без предупреждения открывали огонь по тем, кто в поисках пропитания пытался уйти из Александровска и Дуэ. Отчаянные попытки голодных людей выбраться с острова на плотах и лодках жестко пресекались береговыми патрулями и корабельной артиллерией стороживших Татарский пролив военных судов.

Стоит ли удивляться, что жесткость оккупационного режима и голод породили на острове вспышку каннибализма? Гиляки-охотники с ужасом передавали из уст в уста страшные подробности об останках человеческих тел, в изобилии появившихся в лесных массивах вокруг поселков.

Каторжники сбивались в ватаги, пытались грабить японские армейские продовольственные склады, нападали на полевые кухни, лазареты и даже на небольшие группы солдат – в расчете поживиться хоть парой галет и горстью риса из подсумков. Эти нападения ожесточили японские оккупационные власти, каторжников начали отстреливать десятками не только вблизи складов и казарм, но и везде, где они попадались на глаза.

В августе 1905 года в американском Портсмуте началась мирная конференция. Тем не менее японское правительство, не дожидаясь ее решений и заведомо считая остров Сахалин своим законным трофеем, продолжало устанавливать здесь свои порядки. Практически одновременно с началом конференции было принято решение о создании на острове военно-административного управления, а в акватории Татарского пролива японские военные корабли продолжали разбойные действия в отношении русских прибрежных поселений.

Разбежавшиеся по тайге арестанты дали сигнал мирному свободному населению острова, скрывавшемуся от разгула преступности в глубинке острова. Люди стали снова понемногу возвращаться в покинутые ими места – но не тут-то было! Японская администрация объявила о тотальной эвакуации русского населения с острова. Оставшиеся на Сахалине будут платить высокие подати, предупредили японцы. И на материковское побережье Татарского пролива с Сахалина хлынула вторая волна беженцев.

Теперь уже забили тревогу власти Приморского генерал-губернаторства: беженцев не было возможности ни разместить, ни прокормить, ни предоставить им работу. В конце концов до Петербурга удалось все-таки «достучаться», и царское правительство приняло решение отправить сахалинских арестантов на Нерчинскую каторгу, а свободное население – подальше от побережья. Однако проблема Сахалина этими мерами, разумеется, решена не была.

Оккупанты покидали север острова не с пустыми руками. Вереницы подвод везли к Дуэ демонтированное на шахтах оборудование, многочисленные архивы, которые не успели сжечь разбежавшиеся каторжники. Полностью были разграблены краеведческий музей и библиотека в посту Александровский. Японские солдаты шныряли по домам, вынося к причалу все, что представляло хотя бы малейшую ценность.

В конце сентября 1905 года последний транспортный корабль под японским флагом покинул рейд Дуэ. И остров, изрядно обезлюдевший в пору военного лихолетья, замер в ожидании скорого возвращения беженцев с материка и военнопленных из Японии.

Открывший весеннюю навигацию 1906 года пароход каботажного плавания из Владивостока встал на рейд пристани Дуэ в середине мая. Его встречала непривычно большая толпа людей, и Ландсберг поначалу усмешливо подумал, что слухи об обезлюдевшем острове и творившихся тут ужасах оказались сильно преувеличенными. Однако чем ближе баржа с прибывшими на остров пассажирами подходила к берегу, тем яснее становилось отличие тех, довоенных встречающих, от нынешних.

В суетливой толпе на берегу совершенно не замечалось принаряженных обывателей, всегда выходивших к прибывшему пароходу «себе показать и на людёв поглядеть». Не было среди встречающих ни черных мундиров тюремного ведомства, ни серых солдатских. Толпа состояла из нескольких десятков оборванцев, которые, словно соревнуясь друг с другом, «щеголяли» в немыслимой рванине. У многих на руках, ногах и головах были грязные повязки.

Не успела баржа причалить к изрядно обветшавшему покосившемуся причалу, как толпа встречающих разразилась криками, стонами и воем:

– Милостивцы наши, с голоду дохнем!

– Хлебушка, Христа ради…

– А вот услужить кому, господа! Совсем задешево…

– На пропитание подай, ваше степенство!

Ландсберга дергали за рукава, куда-то тянули, что-то сулили, просили, показывали культи рук и ног, увечья. Кое-как отбившись от попрошаек, Карл торопливо зашагал к поселку.

Единственным знакомым лицом оказался священник местной церкви, отец Иероним. «Худо и скудно на Сахалине нынче, – со вздохами подтвердил он. – А паче чаяния – душой народец оскудел. Храм божий пустой стоит, на службы народ не идет, всё норовит у входа стать, чтобы милостыню попытаться собрать. А с кого собирать-то? Кругом голытьба…»