Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга четвертая (страница 38)
– Судя по тому, что Фортуна нынче повернулась к нашему «судебному генералу» спиной – вряд ли! – усмехнулся Ландсберг. – Когда генерал под следствием, все его приказы и действия рассматриваются критически. И выводы часто делаются, сам знаешь, Аристарх, вывернутыми наоборот! Кроме того, не забывай, что Марченко и на Сахалине, и в лагере усиленно под меня «копал». Следствие целое пытался провести, выпытывал у солдат про обстоятельства моего чудесного спасения от казни после пленения под Мало-Тымово. Помнишь, я тебе рассказывал – японским шпионом за глаза называл!
– Думаешь, его домыслам нынче могут дать ход?
– Не исключаю сего. Делопроизводства-то за год у штабных наших четыре сундука накопилось – помнишь, мы при погрузке еще смеялись?
– «Смеялись, смеялись»! – вмешался в разговор худой поручик-артиллерист, шагавший рядом. – Как бы нам, господа, плакать с той «смешной» писанины нынче не пришлось! Повоевать нам на Сахалине не дали – теперь как бы генералы наши наизнанку всё не вывернули!
…В казармах Резервного Владивостокского батальона офицеров сахалинской воинской команды продержали больше месяца. Во время следствия было исписано несколько пудов бумаги.
Сдача в японский плен Сахалинского гарнизона, инициированная генерал-губернатором Ляпуновым, скомпрометировала в глазах правительства не только тех, кто, не принимая бой с высадившимся японским десантом, поспешно отступал от Дуэ до Онора. Пострадала репутация у тех, кто честно дрался, прикрывая арьергард отступающей колонны. Кто не выполнил приказ Ляпунова и продолжал тяжелые бои с интервентами уже после подписания Акта о капитуляции.
Общеизвестно, что «Судебный генерал», нарисовав своим подчиненным мрачные перспективы в случае сопротивления японцам, сделал хитрый ход. Следственной комиссии было заявлено, что обращение Ляпунова к генералу Харагути о «почетной сдаче» было якобы вынужденным – ибо опрос офицеров указывал на нежелание воинской команды воевать. В подтверждение были предъявлены заботливо сохраненные письменные мнения офицеров – почти все в пользу «почетной капитуляции».
Это Ляпунову, впрочем, не помогло. Офицеры Сахалинского гарнизона были многократно допрошены, и невыполнение генералом «целого комплекса подготовительных к войне мероприятий и позорной сдаче в плен» получило полное подтверждение.
Примерно к середине «владивостокского сидения» стало ясно, что офицеров, собственно, никто в предательстве интересов России более никто не подозревает. А главным объектом следственного и судебного преследования должен был оставаться генерал-лейтенант Ляпунов.
Однако факт сдачи гарнизона в плен сыграл свою роль. Десятки имен храбрых солдат и офицеров Сахалинского гарнизона, дружинников-добровольцев безжалостно вымарывались из представлений на получение наград и внеочередных чинов.
Под сомнением оказались и вопросы полного прощения каторжан, воевавших против японских захватчиков. Царские манифесты были однозначными: воевал – получи помилование и полное прощение. Бюрократия отводила душу, всячески тормозя прохождение их дел по инстанциям, «теряла» сопроводительные бумаги, заставляла снова и снова документально подтверждать то, что было известно и доказано.
Ландсберга и еще нескольких офицеров, участвовавших в недолгой обороне Сахалина, проверяющие, впрочем, выделяли. Военные следователи, снимавшие показания, были с ним подчеркнуто доброжелательны. Рапорту Ляпунова о присвоении Ландсбергу звания поручика был дан, как объявили Карлу, ход. От «следственных выводов» Марченко, подозревавшем Ландсберга в шпионаже в пользу Японии, отмахнулись. Тем не менее настороженность в отношении бывшего каторжника сохранялась.
– Чем думаете заняться нынче, поручик? – словно невзначай поинтересовался у него штабс-капитан из Особой комиссии во время заключительной беседы. – Надеюсь, вы не связываете своих дальнейших жизненных планов с военной карьерой?
– Не связываю. Ежели претензий ко мне более не имеется, то поеду в Петербург, к семье, – пожал плечами Ландсберг.
– Ваше дело-с! – чуть заметно поморщился военный следователь. – Однако позвольте дать практический совет: не спешите в столицу!
– Отчего же, господин штабс-капитан? Согласно Высочайшего манифеста, мне даровано полное прощение и дозволено проживание в любом городе Российской Империи безо всяких ограничений. Разве не так?
– Всё так, но… Ваши бумаги, господин Ландсберг, направлены в соответствующие инстанции для окончательного решения вопроса. Но ответа рекомендую дождаться все-таки на месте вашего последнего места жительства, на Сахалине. В последние годы, если не ошибаюсь, вы довольно успешно занимались там коммерцией? Вот и замечательно, поручик! Свою преданность престолу на полях сражений вы уже доказали – но далеко не лишним будет, полагаю, проявление патриотических чувств и после войны!
Штабс-капитан кивнул на стопку газет на приставном столике.
– Экономическое положение на Сахалине катастрофическое, господин поручик! Как вы, наверное, знаете, по итогам Портсмутской мирной конференции японцам удалось оттяпать у России весь юг острова до 50-й параллели. И теперь предстоит официальная приемка-передача севера острова от Японии к России. У вице-губернатора фон Бунге, оставленного «на хозяйстве» после вывоза в плен Ляпунова и безвылазно просидевшего на Сахалине весь период оккупации, полномочий на приемку не хватает. Таковыми полномочиями нынче наделен уполномоченный Ставки полковник Валуев. Он выехал на Сахалин еще в октябре прошлого года, и убедился в катастрофе. Свободное население острова за время оккупации уменьшилось более чем вдвое, хозяйство разорено. Сахалин крайне нуждается в притоке капиталов! Между тем Россия, только что вышедшая из войны, просто не в состоянии удовлетворить все нужды и потребности этого восточного форпоста империи! Вот и его высокопревосходительство генерал-губернатор Приморской области Колюбаков считает, что местные капиталисты и коммерсанты просто обязаны внести свой вклад в возрождение Сахалина…
– Осмелюсь напомнить, что Манифест его императорского величества даровал мне помилование и прощение без всяких условий. Поймите, мне невыносимо возвращаться – особенно после того, как я заслужил право уехать оттуда!
– Господин Ландсберг! – штабс-капитан встал, оперся на стол костяшками пальцев. – Никто не подвергает сомнению ваши заслуги! Равно как и ваших прав на полное прощение и помилование. Однако согласитесь: у российского подданного должны быть и моральные обязательства перед отчизной! Тем паче – у подданного в вашем положении!
– Я сознаю свое положение бывшего каторжника, господин штабс-капитан!
– Ну, а коли сознаёте… Поручик, по моим сведениям, вы очень обеспеченный человек. И не станете, вероятно, отрицать, что нажитые вами капиталы имеют сахалинское происхождение, не так ли? Сахалин сделал вас богатым – так не пора ли, черт возьми, вернуть острову хотя бы часть своего долга?
– Господин штабс-капитан, я прожил на Сахалине более двадцати лет. И, смею надеяться, немало для него сделал.
– Да, вы имеете право покинуть Дальний Восток России и уехать куда пожелаете. Но скажу вам откровенно, господин Ландсберг: у меня есть все основания полагать, что в этом случае принятие окончательного решения по вашему вопросу может значительно затянуться. С другой стороны, ходатайство военной администрации Сахалина, буде вы вернетесь на остров и поможете возрождению его экономики, будет, смею полагать, решающим аргументом в решении вашего вопроса.
– Я все понял, господин штабс-капитан…
– И последнее. Господин полковник Валуев, помимо данных ему полномочий, несет нынче бремя обязанностей военного губернатора острова. Он интересовался вами, господин Ландсберг, еще в период вашего пребывания в японском плену. Думаю, что вам стоит лично явиться к господину полковнику. Надеюсь, вы понимаете меня, господин Ландсберг?
– Разумеется…
– Вот и славно! Вам остается дождаться открытия навигации на Сахалин, и с первым же пароходом отправиться туда. Надеюсь, что оставшегося времени вам хватит для приведения в порядок своих коммерческих дел.
Глава восьмая. Литерный в Берлин
Холодные порывы неласкового весеннего ветра метались по Измайловскому проспекту, вертели висевшее в воздухе мелкое мокрое снежное крошево, раскачивали желтые пятна фонарей, шуршали полуоторванными афишами на круглых тумбах. Дежурные носильщики Варшавского вокзала Санкт-Петербурга Носков и Афиногенов, тихо вздыхая и проклиная про себя злую судьбину, жались друг к другу на открытой всем ветрам скамейке под навесом багажной конторы, с завистью косясь на запертое окошко, за которым в тепле коротал время до утра кладовщик Петрухин.
Все трое были земляками и на заработки в Петербург из одной деревеньки подались, но вот поди-ка: сумел как-то Петрухин здешнему станционному смотрителю потрафить! Выделило его железнодорожное начальство, и назначило на должность в багажную кладовую. Сначала чемоданы да корзины от прилавка на полки таскал, потом помощником кладовщика стал, а теперь и вовсе сам себе начальник. Только в квитанции глядит, да багаж господ пассажиров в толстую книгу записывает. Спасибо, что земляков узнавать продолжает, не чинится лишний раз. А нынче благодетель и тулупчик старый в окошко подал: грейтесь, дескать, братцы, пока я добр…