Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга четвертая (страница 35)
…Вернувшись из далёкой и длинной командировки в Петербург в июле 1879 года и узнав про арест и судебный процесс Ландсберга, Ивелич попытался разыскать Карла в тюрьмах Северной столицы. И не нашёл – его друга к тому времени уже этапом увезли из Петербурга. А еще спустя какое-то время Ивелич вспомнил, что оставил на квартире у Ландсберга письма от некоей дамы – эти письма требовалось вернуть! Ивелич сыскал в батальоне бывшего денщика Ландсберга, солдата Гусева. И без особой надежды спросил, не осталось ли от прежнего барина каких-либо бумаг или документов? Бережливый Гусев тут же принёс свой сундучок с нехитрым солдатским имуществом, из которого извлёк искомую пачку писем, адресованных Ивеличу, несколько фотографических портретов Ландсберга, его запонки, визитки, старые приглашения на балы и прочий хлам. На дне сундучка лежала непрезентабельная тетрадка с обгоревшими краями.
– А это что такое? – поинтересовался у солдата Ивелич.
– Тоже от барина моего, ваш-бродь, осталось. Он тетрадку в камин бросил, а она возьми да и не сгори: жару, должно, мало в камине было. Я потом и вытащил ее, сберёг.
– Зачем? Барские бумаги читать приспособился, прохвост?
– Никак нет, ваш-бродь! Читать не читал – потому как грамоте не обучен. А тетрадку жалко стало – думал, в мокрые сапоги бумагу набивать стану, для просушки. Только, ваш-бродь, бумага для сапог негодной оказалась – листы толстые да лощеные, мокротень плохо впитывали. Так и лежит тетрадка-то…
Ивелич брезгливо взял тетрадку в руки, раскрыл. Явный дневник, а почерк не Ландсберга… Тогда чей? Начал листать тетрадь – и всё понял: владелец дневника изобразил на внутренней стороне обложки «автограф»: отставной надворный советник Егор Алексеев Власов. Власов?! Бывший квартирный хозяин Карла?
Ивелич понял, что в его руки попало нечто важное. Он выдал Гусеву за его бережливость двугривенный и забрал дневник вместе с письмами и фотокарточками Ландсберга…
– Прочитал я тот дневник, Ольга Владимировна, и всё понял. Вел его Власов много лет. Записывал все. И про первую встречу с Карлом, и про дальнейшее житье-бытье. И про свои ростовщические дела, прохвост, писал – всё жалел, что не было у него в жизни возможностей и смелости «тяпнуть денег по-крупному». И про свои планы относительно Карла старый негодяй писал – всё в точности, как я вам уже докладывал, Ольга Владимировна. И про завещание в конце упоминал – заготовил его Власов не случайно, а ввиду запланированной им финансовой плутни. Писано было завещание на случай, если Ландсберга согласится на аферу и будет пойман. Старик не сомневался: в этом случае Карл непременно выдаст своего подстрекателя и шантажиста. Поняли расчет старого негодяя, сударыня? Ежели следствие дошло бы до Власова, тот бы свою духовную и погашенные векселя предъявил. Какой такой шантаж, господа сыскные? Окститесь! Как бы я гвардейца принуждал, если в его пользу все свои денежки оставил? Поклёп, господа!
– Какой ужас, граф! И сия правда столько лет была под спудом!
– Да, сударыня! Впрочем, не могу отрицать: старик за много лет вполне мог по-своему привязаться к Карлу и наследство намеревался оставить ему в любом случае. Кто знает?
– И вы полагаете, что Карл этот дневник не читал?
– Солдатика Гусева я как следует расспросил, сударыня. Карл накануне отъезда явился на квартиру рано утром. Принёс какие-то бумаги. Их он с собой снова забрал, а на тетрадку мельком поглядел, да и бросил в камин. И тут же ушёл на вокзал, к поезду. Обыск на квартире Карла полиция устроила уже после того, как Гусев прибрал тетрадку для своих «сапожных надобностей». Я убежден: не было у Карла времени читать дневник, сударыня!
Дитятева вскочила с места, и, ломая пальцы, закричала:
– Но почему? Почему Карл никогда не говорил мне об истинном лице этого мерзкого Власова?! И сам мучился столько лет, и меня мучил…
Крик прервался рыданиями.
– Про последнее у него спрашивать надобно, Ольга Владимировна. Сам диву даюсь. И никакой щепетильностью Карла объяснить не могу: в его же пользу все это!
Зевал Ивелич все чаще и чаще и вскоре замолчал. Ольга Владимировна, подождав, окликнула графа. И, не получив ответа, заглянула за ширму: тот, обессилев, уснул.
Дитятева подобрала выпавший из пальцев Ивелича окурок сигары, бросила его в печь. Она осторожно прикрыла заснувшего графа пледом, а сама принялась нетерпеливо мерить шагами гостевую комнату, ожидая вестей про мужа и размышляя о последнем, оставшемся неизвестном: почему супруг никогда не говорил ей об истинном облике убитого им человека?
Однако в конце концов усталость и напряжение дали о себе знать, и Ольга Владимировна прилегла на свободную кушетку, прикрыла глаза и незаметно задремала. Провалившись в сон, она не услыхала, как Климов на цыпочках подошел к Ивеличу, потряс его за плечо и жестом позвал его в коридор. Но и в пустом коридоре поговорить друзьям не удалось: несмотря на глубокую ночь, там то и дело появлялись тамошние доктора и младший медицинский персонал. Люди с любопытством приглядывался к «профессору Клюгеру», а кое-кто пробовал заговорить с ним. Пришлось друзьям выходить на улицу.
– Илья, надень башлык! Я специально захватил его для тебя! Ты одет слишком по-европейски, легко – хочешь схватить в Петербурге менингит? Странно, что я должен уговаривать поберечь свое здоровье доктора медицины, черт возьми!
– На кого я буду похож в своем парижском пальто, шляпе и с твоим дурацким башлыком?
– Тут на набережной нет ни одного фонаря. Да и время для прогулок петербуржцев не очень подходящее – четыре пополуночи. Надень, говорю! Будем возвращаться в Хирургический павильон – снимешь перед входом, щеголь ты этакий.
Бормоча что-то себе под нос, Климов взял из рук Ивелича толстый башлык и неумело прикрыл им голову и шею. Граф удовлетворенно кивнул:
– Другое дело. Теперь говори, раз потребовал для секретного разговора из больницы выйти!
Климов, раздраженно поправляя башлык, начал говорить. Слушая его, Ивелич пытался заглянуть в лицо старого друга, однако на набережной Невы было темно, и, разглядеть выражение на лице доктора не удавалось. Когда Климов изложил свой план и, проклиная петербургские ветры, попытался раскурить очередную папиросу, граф сокрушенно покачал головой:
– Знаешь, Илья, большую часть жизни я полагал себя авантюристом. Иногда вспомнишь какое-нибудь безумство юности, и диву даешься: как этакое могло в голову прийти? Но твое предложение – если ты, конечно, мой рассудок на прочность не проверяешь… Илья, это как-то чересчур! Ты, часом, не нанюхался в операционной эфира? Не хлебнул чего-нибудь там?
– Я в здравом уме, – покачал головой Климов. – Я ничего не нюхал и ничего не хлебал, Марк! Поверь, у нас просто нет другого выхода! Меня вот-вот разоблачат, выставят из Свято-Евгеньевской больницы вон – а то и полицию призовут! И уж, конечно, вторую трансфузию Ландсбергу проводить мне никто не позволит!
– А без второго переливания крови, стало быть, никак не обойтись? – мрачно поинтересовался Ивелич.
– Не городи чушь! – рассердился Климов. – Неужели я похож на сумасшедшего, проводящего на умирающем рискованные операции просто так, из академического интереса? Первое переливание крови было проведено удачно. Отторжения, слава Богу, не случилось. Надо дождаться кризиса и продолжать атаку на сепсис, как только наступит подходящий для такой атаки момент. А я не могу ждать! Не могу бродить по больнице и мозолить глаза здешним медикам, которые и втихомолку, и громко удивляются поведению «профессора Клюгера из Лозанны». Ко мне настороженно присматриваются, а вот моего ассистента уже опознали. Опознали и начали задавать ему неудобные вопросы. А когда разоблачат меня, то скандал неминуем. Меня изгонят, а твой Ландсберг погибнет. Ты этого хочешь, Марк?
– Но почему его нельзя перевезти отсюда куда-нибудь легально? Зачем объявлять, что он умер, подменять тело, рисковать? А про его супругу ты подумал? Каково ей будет узнать про смерть мужа, похоронить его, а потом ждать, пока он восстанет из гроба и мило заявит: здравствуй, родная, я живой!
– Марк, ты что, не слушал меня? Во-первых, нынче у Ландсберга шансов выжить и так не более чем один из десяти. Даже еще меньше. У него вот-вот начнется кризис, и местные эскулапы ни за что не позволят транспортировать пациента из вверенного им лечебного заведения в таком состоянии. А если мое инкогнито будет раскрыто, то и проводить вторую трансфузию не дадут. Все будут стоять вокруг умирающего со скорбным видом, ничего не делая, – и тогда он умрет наверняка. Даже если ты и добьешься разрешения на перевозку больного, то непременно дадут сопровождающих, или просто проследят, куда мы его повезли. И будет новый скандал. А так мы без помех вывезем «усопшего», и спокойно будем заниматься его спасением.
– Господи… Голова кругом идет! Как же ты подменишь Карла?
– Очень просто. Сейчас, под утро, в Хирургическом павильоне минимум персонала. Ландсберга мы переносим в смежную палату для доноров, а дежурному доктору объявляем о его кончине. Надеюсь, что он выпишет свидетельство о смерти без осмотра, и больше «усопшим» интересоваться не станет. А ты займешься подготовкой к похоронам.
– А если дежурный доктор не выпишет свидетельство о кончине за глаза! Он непременно захочет взглянуть на тело покойного, это ведь его долг! Разве нет?