Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга четвертая (страница 32)
Фельдфебель оказался весьма сведущ в японских финансах. Узнав, что предпоследний доллар был потрачен на покупку ящика сигар, он попенял Ландсбергу за расточительность:
– За этакие деньжищи ваше благородие могли не токмо сигары – все товары вместе с лодкой у того японского «коробейника» забрать!
За сукно и пошив он назначил «божецкую» цену, принял доллар и честно выдал Карлу пригоршню иен сдачи. Мундир обещали построить за неделю.
Выходить в город в полученных от японского интенданта трофейных «обносках» Ландсберг не пожелал и коротал время в возобновленных им физических упражнениях и отсыпании. Кроме того, надо было избавиться от «дамоклова меча» – написания рапорта о боевых действиях дружины.
Кое-как угнездившись за низеньким столиком-котацу, он принялся за рапорт.
Лансберг отложил ручку и задумался – на него вновь нахлынули воспоминания о нескольких днях ожесточенных боев дружины с наседающим противником. В ушах снова трещали пулеметные очереди и одиночные выстрелы. Рядом падали раненые и убитые дружинники, пули злыми осами жужжали у висков.
Поразительно, думал Ландсберг. Поразительно: сколько был под обстрелом – ни одна пуля меня не зацепила! Как, впрочем, и в деле под Хивой, где пришлось воевать под началом генерала Кауфмана. Как там офицеры-старослужащие говорили после стычек? «На выпущенным ордами Автобачи пулях не было нашего имени…» Так и на Пиленгском перевале: стреляли японцы, видать, второпях – не успели мое имя на пулях нацарапать!
Карл вздохнул и снова взялся за рапорт, припоминая детали спёкшихся в один большой кровавый ком событий месячной давности. О том, для чего генералу Ляпунову понадобился его подробный рапорт, он понятия не имел. Логика подсказывала, что позорная сдача в плен не должна пройти «судебному генералу» даром. Закончится война, и военные следователи Ставки главного командования подробно разберут все обстоятельства короткой войны на Сахалине. Под суд Ляпунов вряд ли попадет, а вот в отставку без почестей отправят наверняка.[11]
Хлопнула входная дверь, и порыв теплого воздуха зашевелил на столике листы бумаги. Кто-то грузно протопал по помосту, и в дверном проеме появилась оплывшая фигура Кондратьева. Прапорщик сделал несколько шагов по золотистому татами и рухнул на свою лежанку.
Опять сапоги не снял, негодяй, поморщился Ландсберг. Мы ведь спим на этих циновках, в носках по ним ходим – а он в грязной обуви лезет!
И Карл, и штабс-капитан Рогайский не единожды напоминали непрошенному квартиранту о правилах гигиены, но он только отмахивался: вы совсем, мол, господа, тут объяпонились!
– Всё пишете, Ландсберг? – развязно поинтересовался Кондратьев. – И охота вам в такое утро писаниной заниматься! А я в городок собрался, будь он неладен! Не составите компанию?
По комнате понесло перегаром. «И где только выпивку находит, – подивился Карл. – Впрочем, целыми днями по дружкам рыщет, по казармам – свинья грязь всегда найдет!»
– Старые грехи подчищаю, – буркнул Ландсберг. – В штабе бумагу требуют.
– Бросьте, Ландсберг! Плюньте на этих штабистов! Куда спешить? Пойдемте! Мне товарищ адресок подсказал, там лавочник дешево «сеттю»[12] отпускает. Завьем горе веревочкой, а, Ландсберг!
– Какое у вас горе нынче, Кондратьев? – поинтересовался Карл. – Судя по некоторому
– Завидуете? – хохотнул прапорщик. – Вставайте, пошли!
– Не хочу, да и не в чем пока выходить, – отказался Ландсберг. – Идите сами! Тем более что адресок знаете…
– Не хотите? И не надо! Тогда сделайте товарищеский заем, Ландсберг! У вас, говорят, серебряные доллары водятся – одолжите-ка парочку!
– Были мексиканские доллары, да сплыли, – развел руками Ландсберг. – За пошив мундира отдал последний, право слово.
– Балуете этих фельдфебелей приморских, – вздохнул Кондратьев. – Наглецы! Я бы их наказал: посулил плату, и фигу показал. Чтоб знали, как господ офицеров уважать!
– Не приучен по-вашему, – отрубил Ландсберг и продолжил писать.
Работа спорилась, и Карла даже не отвлекало бурчание прапорщика. Тот несколько раз пробовал соблазнить Ландсберга «вылазкой во вражеский тыл», но, потеряв надежду, наконец ушел.
Он перечислил с десяток имен, указав среди них и ефрейтора Качкина. Рапорт был закончен ссылкой на невозможность точного определения числа погибших из-за скоротечности боев и постоянных маневров при отступлении.
Ландсберг сложил бумаги и отправился в штаб.
По истечению трех недель днем в лагере было немноголюдно. Картежники и лотошники продолжили сражения под крышами домиков, а проигравшиеся до нитки бедолаги бродили по городку, предлагая лавочникам в обмен на водку портсигары, запонки, перстни, а также сохраненные сабли и даже боевые награды. Все это торговцам было без надобности, они улыбались и вежливо отказывались от обмена. На просьбы выдать спиртное в долг, под запись они в большинстве своем тоже отказывались.
Церковные службы в Фусими, как и было обещано, проходили по воскресеньям в лагерной столовой, однако посещались преимущественно нижними чинами: в это время большинство офицеров отправлялись в городок.
Эти «увольнительные» осмелевших военнопленных были на одну колодку: разбившись на компании, офицеры набирали местную скверную водку с немудрящей закуской и устраивали где-нибудь за околицей городка очередной пикник. Через пару часов, оставив «перебравших» товарищей отсыпаться на лоне природы, офицеры возвращались в Фусими, чтобы совершить новый шумный набег на магазинчики, увеселительные заведения и ресторанчики.
Традиционная японская вежливость, возведенная в Стране Восходящего Солнца в некий культ, сыграла с русскими военнопленными злую шутку. Видя бесчисленные поклоны, которыми торговцы встречали русских, те, не мучаясь сомнениями, вообразили, что являются «спасителями и благодетелями хиреющей без покупателей японской коммерции». И что каждый визит русских в японскую лавку или ресторанчик спасает «аборигенов» от неминуемого банкротства.
Будь сахалинцы повнимательнее, они наверняка обратили бы внимание, что не меньшее число поклонов японские лавочники отвешивают любому местному оборванцу, намеревающемуся сделать грошовую покупку. Увы: неверный посыл вдохновил многих военнопленных, не обремененных комплексами, набирать продукты – главным образом, конечно, спиртное – в долг. То же самое происходило и в ресторанчиках: наевшись и напившись, посетители признавались, что нынче не при деньгах, и расплатятся в следующий раз. А если рестораторы проявляли настойчивость и, бывает, обращались к помощи полиции, военнопленные искренне возмущались:
– Совсем обнаглел, ходя! Вы, торгаши, и существуете только с того, что мы к вам заходим! Местные-то, голозадые ничего и не покупают! А вы, значит, так к своим благодетелям?!
И лезли в драку.
Дошло до того, что многие лавочники перестали пускать к себе нижних чинов, которых посылали на «промысел» обезумевшие от безделья и неутоленной жажды лагерные выпивохи.
Качкин уже несколько раз рассказывал Ландсбергу о том, что многие денщики господ офицеров часто посылались в городок с приказом не возвращаться без рисовой водки.
– Наши ребятки чуть не плачут, – шептал Качкин. – Говорят их благородиям: кто ж, мол, без денег водку-то даст? А господа офицеры строжатся, велят солдатскую смекалку проявлять. А какая тут может быть смекалка, кроме как украсть бутылку?
И несчастным солдатам остается только промышлять кражами.
– А местные лавочники уже ученые! – продолжал Качкин. – Глаз с солдатиков не спущают. И чуть чего – полицию зовут. Те в лагерь бедолаг отводят, а наши япошки сразу в карцер тех сажают!
– А здесь и карцеры есть? – удивился Ландсберг.
– Как же без карцеров, ваш-бродь? – вздохнул Качкин. – У японцев свои карцеры – ящики такие, малого размера. Ни сесть, ни лечь, ни встать в полный рост в таком ящике никак не возможно – только на корточках, либо с поджатыми ногами пребывать. А есть еще «строгие» ящики…
Ландсберг снова поднял брови, и Качкин принялся просвещать:
– «Строгие» ящики – это которые с гвоздями. Снаружи их вколачивают так, что остряки внутрь смотрят. В таких и к стенке не прислонишься! Кто попал в такой переплет, жалуются, что после дня в ящике неделю все кости болят и спины от гвоздей на жаре гниют. Господ офицеров в ящики, конечно, не садят – только нижних чинов этак пользуют! А когда выпустят солдатиков – ихние благородия еще и рыло начистить вполне могут. Напрасно, мол, прождали денщика, да и выговор от японцев получили за его «нерасторопность»… Вот и ваш сусед, Кондратьев – даром что евонное благородие – своему денщику днями два зуба выбил, когда тот «сеттю» украл, да и попался.