Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга четвертая (страница 29)

Едва Дитятева успела повесить на место слуховой рожок телефонного аппарата, как коридорный доложил о приходе посыльного от Стронского. Тот прислал забытое у него Карлом «вечное перо», объемистый сверток и письмецо, на которое посыльный, по его словам, должен был непременно дождаться ответа. Не желая тревожить супруга и не сомневаясь в том, что он все равно показал бы ей письмо, она вскрыла конверт.

Там оказалась не только записка, но и бланк телеграфной депеши со вкривь и вкось наклеенными лентами, а также украшенный синими штампами русской и немецкой почтово-телеграфных контор.

«Дорогой Карл Христофорович! Не спешил вернуть Ваше „перо”, поскольку полагал неминуемой еще одну скорую встречу с Вами. Однако узнал о Вашей болезни из газет, и решил не дожидаться, пока оправитесь и вспомните старика.

Как мы и уговаривались, я немедленно протелеграфировал Гансу Ландсбергу в Германию о том, что его «блудный родственник» сыскался. Ответ из Германии, поступивший уже сегодня утром, прилагаю.

Желаю Вам, дорогой Карл Христофорович, скорейшего выздоровления. От души надеюсь, что морская раковина, почитаемая у народа Маори как священная и дарующая исцеление от всех известных этим островитянам болезней, поможет также и Вам. Видимо, не зря я вез ее в Петербург с самого края света: Бог даст – пригодится Вам! Островитяне Маори, чтобы Вы не сомневались, кладут такие раковины у ложа больных, однако их Лекари при этом полагают, что здоровым людям лучше держаться от целебных раковин подальше.

Не откажите в любезности, мой друг, черкнуть с подателем сего пару строк – и относительно своего здоровья, разумеется, а также о планах относительно Ганса Ландсберга. Ответите ли Вы ему самолично либо и далее оставите меня своим почтовым посредником?

В свертке оказалась причудливая большая раковина бело-розового цвета. Диковина имела длинный «хвост», покрытый, как и сама она, длинными острыми шипами.

Дитятева невольно усмехнулась: класть этакую колючку в постель больного, теряющего временами сознание человека было бы верхом легкомыслия. Одно неосторожное движение больного – и ему придется добавить себе еще один эпитет – раненый…

Телеграмма, как и все предыдущие эпистолярные послания Сумасшедшего Ганса, была на немецком языке и крайне лаконичной.

«Рад. Жду в Вестфалии, ибо одному потомку крестоносцев достройку фамильного замка не вытянуть. Ландсберги, вперед!»

Вызвав коридорного, Ольга Владимировна велела принести посыльному моряку чашку чаю и тут же села писать ответ. Потом снова затрезвонил телефон – звонили со «станции скорой помощи», еще одного столичного нововведения последних лет, о котором Дитятева раньше и не слыхала.

Звонивший сообщил, что по просьбе профессора Батлера и по договоренности с профессором Вильке из Свято-Евгеньевской общины карета для перевозки больного будет подана к черному ходу гостиницы в пять часов пополудни. Потом раздались еще два звонка подряд: телефонировали доктор Мельников и старший ординатор Хирургического павильона Свято-Евгеньевской общины. Мельников поинтересовался самочувствием больного, а ординатор подтвердил готовность больничной палаты и хирургического персонала лечебницы к приему пациента.

К этому времени явился и граф Ивелич. Старые друзья встретились очень тепло. Ольга Владимировна из деликатности, не желая смущать старых друзей, вышла из кабинета, и тут познакомилась с доктором Климовым, которого привел Ивелич.

«Молодой» доктор Климов оказался, к облегчению Дитятевой, совсем даже не молодым – человеком слегка за сорок, одетым по последней парижской моде. С собой Климов принес внушительный портфель, в котором иногда что-то брякало и звякало. Спросив у хозяйки дозволения, доктор немедленно стал курить одну за другой тонкие египетские папироски и с искренним интересом расспрашивать Ольгу Владимировну о Сахалине.

– Знаете, сударыня, я ведь дважды совсем рядышком был от вашего острова – а вот не заглянул, – сообщил Климов. – Как именно рядышком? Один раз на Камчатке, когда из Североамериканских Штатов возвращался, второй раз в Японии погостил, на пути с Гавайских островов.

Выкурив четвертую папиросу, Климов глянул на часы и решительно выставил Ивелича от больного:

– Довольно пока, Марк Александрович! Дай-ка и мне пациентом позаниматься, в конце концов. Успеете, наговоритесь! А вы, дамочка, – Климов оценивающе поглядел на сиделку. – Вы, дамочка, кажется тут за сиделку и сестру милосердия? Извольте пройти со мной, будете помогать в осмотре…

Не возражая другу, Ивелич перебрался от Ландсберга в гостиную, подвинул кресло так, чтобы быть напротив Ольги Владимировны.

– Вот, значит, вы какая…

– Не понимаю… Какая?

– Знаете, Ольга Владимировна, Карл никогда не был щедр на дружескую приязнь. Но уж если выбирал друга, то это было навсегда. Вы, насколько я понимаю, именно из таких – из верных друзей.

– Благодарю… Но не слишком ли рано вы делаете такие выводы, ваше сиятельство? Ведь мы с вами едва знакомы!

– Перестаньте, – махнул рукой Ивелич. – Достаточно того, что я хорошо знаю Карла! К тому же из четверти часа, которые я провел сейчас с ним, половину времени он потратил на рассказы о том, какая вы замечательная.

– Как вы находите Карла? Его состояние и… вообще?

– Ум его крепок и ясен, как и в молодости. Жаль, очень жаль, что он не счел себя вправе дать мне знать о себе раньше – впрочем, он всегда отличался изрядной щепетильностью и деликатностью. Ну а его болезненное состояние… Я не медик, сударыня. Но при этом я просто не верю в то, что Карл способен вот так вот… сдаться. Давайте подождем, что скажет Климов.

Дитятева кивнула и неожиданно задала вопрос, который ее мучил со времени последнего разговора с мужем:

– Скажите, Марк Александрович, а почему Карл назвал вас… боюсь ошибиться… Агам… Нет, Аквали…

– Наверное, Аквилефером, сударыня? – Ивелич довольно рассмеялся. – Значит, Карл не забыл нашу юность! Видите ли, Ольга Владимировна, воинская служба, к которой мы с Ландсбергом приобщились с отрочества, совсем не такая радужная и во всем радостная стезя! Тем более – в гвардии! Это не только парадные мундиры, придворные балы, веселые попойки с друзьями. Чтобы иметь право носить мундир русского офицера, Ландсберг прошёл очень трудный путь. Выдержал суровую школу вольноопределяющихся, и сразу же после её окончания добился назначения в боевую часть, отправляющуюся в Туркестанский поход. Впрочем, он наверняка рассказывал вам обо всем этом?

Дитятева молча кивнула.

– Так вот, о тяготах службы… Наверное, от этих тягот мы с ним когда-то придумали игру в легионеров. Древние римские легионы, чтобы вы знали, до сих пор служат образцом для подражания в любой европейской армии. Солдаты Римской империи оставили победные следы своих сапог на огромном пространстве от Индии до нынешней Британии! А секрет побед римского оружия заключался в редком сочетании высочайшего боевого мастерства каждого легионера с умением сражаться в большом и малом количестве, сударыня. Эти воины, как никто из их противников, умели стремительно и чётко перестроиться прямо во время сражения – собраться воедино единым строем, а при изменении ситуации рассыпаться на мелкие подразделения. Закрыться в обороне и тут же, при первой возможности, перейти в яростную атаку. Каждый легионер не только превосходно воевал сам, но и был уверен в своём командире, в товарищах, чётко знал в каждом мгновении боя своё место. Да, это прекрасные образцы для подражания, поверьте, Ольга Владимировна!

– Слово «легионер» мне знакомо, – кивнула Дитятева, задумчиво глядя на дверь кабинета, где лежал её муж. – Карл часто называл себя легионером – как мне казалось, шутливо…

– О-о, сия игра затевалась шуточной, сударыня, но со временем стала очень серьезной! Она превратилась в некую жизненную философию и руководство к действию. Чтобы научиться воевать так, как легионеры, нужны были постоянные изнурительные тренировки. Знаете, что такое марш-бросок, сударыня? Это поход на много вёрст – с оружием и с полной боевой выкладкой. В нынешней русской армии вес боевой выкладки едва не дотягивает до двух с половиной пудов – кстати, как ни в одной другой европейской армии! А римские легионеры совершали быстрые марш-броски с тремя пудами боевой выкладки! По степям, по горам, через водные преграды! Просвещу уж вас ещё, Ольга Владимировна: в понятие тягот повседневной воинской службы легионеры вкладывали не только военную учёбу, манёвры, караульную службу – но и различные строительные работы. То есть сапёрные батальоны, в одном из которых мы с Карлом служили, по роду и объёму занятий оказались максимально близки к римским легионам!

– Теперь мне многое становится более понятным, – кивнула Дитятева. – На Сахалине, отбывая каторгу, Карл руководил строительными работами. И часто, выполнив какой-либо сложный заказ или найдя оригинальное решение трудной проблемы, приговаривал: «легионеры пройдут, всегда и везде!» Но вы мне так и не сказали – отчего всё-таки для вас было выбрано именно это имя – Аквилифер?

– Мы были младшими офицерами в батальоне, – пояснил Ивелич. – И, по аналогии с римскими легионерами, между собой именовали друг друга по римскому же образцу. Я был Аквилифером – «Несущим орла», знаменосцем. Карла, после его возвращения из Плевны в Санкт-Петербург, назначили заведывать финансовой частью лейб-гвардии батальона. По римской аналогии, это был Сигнифер – казначей, отвечающий за выплату жалованья солдатам и сохранность их сбережений. А в боевом походе Сигнифер нёс значок центурии – Signum. То бишь древко копья с медальонами.